Хоуп разгладила розовую юбку до колен, ее влажные ладони цеплялись за мягкую ткань на бедрах. Почему она нервничала? Она проводит вечер с шестилетним ребенком. Причин для беспокойства нет. Черт возьми, до этого момента она была в восторге от этой перспективы.

Сделав глубокий вдох, она сказала себе, что это всего лишь волнение по поводу новой работы, и оно не имеет абсолютно ничего общего с ее невероятной симпатией к отцу Руби или с глубоко укоренившимся желанием, чтобы и отец, и ребенок прониклись к ней тем же чувством. Опасно размышлять о таких чувствах или о том, почему они вообще возникли. На данный момент она списала бы это на одиночество без семьи, поскольку их отношения разладились.

Перекинув через плечо ремень огромной сумки, которая, как она надеялась, могла бы соперничать по размерам с дорожной сумкой Мэри Поппинс, Хоуп вышла из квартиры и направилась по коридору к Гейбу.

Сделав последний бодрящий вдох, она постучала. Из квартиры донесся визг, топот и мягкий, но безошибочно узнаваемый глубокий голос Гейба. Затем дверь распахнулась, и в проем прыгнула крошечная девочка.

— Привет! — воскликнула Руби, сияя широкой улыбкой, обнажившей отсутствующий передний зуб и ямочку на щеке. Ее ярко-зеленые глаза сверкали волнением.

При виде этого чудесного личика, нервозность ушла, а маленький кусочек сердца Хоуп растаял.

— Привет, — сказала она, одарив девочку дружелюбной улыбкой.

Руби схватила ее за руку и потащила в квартиру. Что ж, по крайней мере, один из членов семьи Уолш не боялся сближаться с людьми.

— Я показывала папе свой танец. Мы учим новый в танцевальном классе. Ты танцуешь? — Руби выпалила все сразу, влетела в гостиную, отпустила руку Хоуп и беззаботно закружилась, пока не упала на диван и не разразилась хихиканьем.

— Руби, осторожнее! Однажды ты врежешься во что-то гораздо более твердое, чем диван, — сказал Гейб, входя в гостиную из кухни.

На нем была футболка, джинсы, никаких носков, а с плеча свисало кухонное полотенце. Он выглядел непринужденно и по-отцовски, но все равно очень аппетитно.

— Она танцевала с тех пор, как мы вернулись домой. Судя по всему, новый танец очень захватывающий.

Хоуп поставила сумку, сняла балетки и направилась в гостиную, чтобы присоединиться к ним. Руби соскочила с дивана и побежала ей навстречу. Наклонив голову, пристально посмотрела на Хоуп своими зелеными глазами, будто изучала редкую картину в музее. Хоуп изо всех сил старалась не ерзать под изучающим взглядом шестилетней егозы.

— Ты красивая, — объявила Руби через мгновение. Затем снова схватила Хоуп за руку и потянула. — Идем, я хочу показать тебе свою комнату.

Гейб устремился вперед, поднял Руби на руки и прижал ее к своей груди также, как прошлой ночью.

— Подожди, дикая кошка, дай мне минутку с Хоуп. Перед уходом на работу я хочу кое-что с ней обсудить. — Еще раз сжав дочь в объятиях, он поставил ее на пол и, держа за плечи, развернул в сторону спальни. — Иди в свою комнату, а я позабочусь о том, чтобы проводить к тебе Хоуп, как только мы с ней закончим.

Руби бросилась прочь, а Хоуп встретилась взглядом с Гейбом. При мысли о некоторых вещах, которые она хотела бы, чтобы он с ней сделал, по ее спине пробежала дрожь, и ей до глубины души было приятно видеть, как горят его глаза, которые читать теперь, к счастью, становилось все более и более проще. В них отражалось то же, что и в ее взгляде.

Это желание, даже если они плохо знали друг друга, вызывало самые странные ощущения. Учитывая ее историю, разумнее было бы возвести еще несколько защитных стен, но Хоуп не ожидала такой… сильной связи между ними.

Не то чтобы это имело значение, потому что они договорились, что о поцелуях больше не будет и речи. И для нее это включало в себя запрет на почти непрестанное желание и мечтания о нем.

— Ты ей нравишься, — сказал Гейб, засунув руки в карманы и привлекая ее внимание к своим бицепсам.

— Насчет ее энергичности ты не ошибся, — сказала она со смехом, стараясь не обращать внимания на трепет, который каким-то образом овладел ее при виде Гейба. — Думаю, ее рвение меня очень порадует.

Гейб фыркнул.

— Скорее, очень утомит. Поверь мне. К концу вечера погони за ней ты уснешь мертвым сном.

Он взял с маленького столика у двери лист бумаги и протянул ей.

— Я составил примерное расписание. Ну, знаешь, ужин, домашние задания, распорядок перед сном. — Он направился на кухню, и она последовала за ним. — Со вчера остались спагетти, их можно разогреть на ужин.

Он открыл холодильник и указал на большой контейнер. Затем закрыл дверцу холодильника и подошел к шкафам.

— Или можешь просмотреть здесь и выбрать, что ты предпочла бы приготовить.

Когда он резко повернулся к ней, Хоуп поняла, что следовала за ним слишком близко. Она столкнулась с твердой стеной его грудных мышц. Гейб потянулся, чтобы поддержать ее за руки. Его пальцы опалили жаром ее обнаженную кожу, а от его близости ее сердцебиение ускорилось. Через мгновение он отпустил ее и сделал небольшой шаг назад, прочистив горло.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома. Не стесняйся пользоваться всем или есть все, что захочешь. Руби знает, где что находится, но если возникнут вопросы, можешь позвонить мне. — Он указал на номер на листке, который вручил ей. — Вот мой сотовый. Внеси его в свой телефон и звони, когда нужно.

Он слегка наклонился и посмотрел ей в глаза.

— Хоуп, если тебе что-нибудь понадобится, я буду внизу. Не стесняйся, ладно? Я могу подняться через тридцать секунд.

Она кивнула, но он продолжал пристально смотреть на нее.

— Я позвоню, если ты мне понадобишься, — пообещала она.

Он доверял ей самое важное в своей жизни, и она обязательно оправдает его доверие и не сделает ничего глупого, вроде того, что не позвонит ему, когда она знала, что он этого хочет.

Видимо, удовлетворенный ее ответом, он выпрямился и направился к коридору.

— Мне нужно подготовиться. Я обещал Картеру, что буду в баре в четыре. Но я вернусь и проведаю вас перед тем, как Руби ляжет спать.

Он указал на коридор в направлении, противоположном тому, куда направлялся.

— Она в своей комнате в том конце, наверное, разрисовывает стены.

Хоуп ухмыльнулась.

— Отлично, это мое любимое занятие.

Гейб поморщился, и она рассмеялась.

— Не волнуйся. Я не позволю ей рисовать на стенах. Для этого я принесла специальную бумагу.

— Хоуп, — сказал он более серьезно, его взгляд смягчился от благодарности и облегчения. — Спасибо.

А потом ушел.

Вечер Хоуп и Руби пролетел в красочной суматохе активности и энергии. Облачившись в блестящие розовые пачки и пышные фиолетовые парики, они устроили урок танцев (Хоуп была ученицей, Руби — преподавателем). Затем они перешли к рисованию, и Хоуп порадовала Руби, когда открыла сумку Мэри Поппинс и протянула девочке тюбики с радужными акварельными красками вместо ее стандартного набора основных оттенков. Руби весело провела время, выдавливая на поднос капли бирюзового, канареечно-желтого и пурпурного цветов, тоже из волшебной сумки чудес Хоуп, и смешивая их в яркий калейдоскоп, охватывающий всю цветовую гамму.

После ужина Руби захотела искупаться, но, поскольку ванные процедуры были в более поздних планах, Хоуп достала пазл со щенками, который занял девочку до самого купания.

Ровно в 7 вечера Руби вышла из ванны и натягивала пижаму, когда звук ключа, поворачивающегося в замке, заставил их посмотреть в сторону входной двери.

Руби повернулась к Хоуп, ее глаза расширились, губы от волнения сложились в маленькую букву «О». Потом она взвизгнула: «Папочка!» и помчалась по коридору в пижаме, свисающей с одной руки.

Хоуп прошла половину коридора, когда Гейб толкнул дверь и поймал прыгнувшую в его объятия Руби.

Он ухмыльнулся, когда она обвила его руками и ногами, как обезьянка.

— Привет, горошинка. Я пришел пожелать тебе спокойной ночи. Хорошо провела вечер? — спросил он дочь, но его глаза искали Хоуп, и когда они остановились на ней, в них отразилось веселье. — Вижу, Хоуп была очень занята.

Хоуп с огромным усилием удерживала зрительный контакт с Гейбом и отказывалась поддаваться желанию разгладить помятую юбку или провести ладонью по волосам, которые к тому моменту походили на крысиное гнездо. Она прекрасно осознавала, что ее блузка вся в пятнах от воды и, возможно, кое-где от спагетти. Но несмотря на растрепанный вид, она действительно отлично провела время с Руби, и девушка уже открыла рот, чтобы сказать об этом Гейбу.

Однако Руби опередила ее.

— Папочка, мы провели лучший вечер на свете! Мы играли в танцы, я готовила ужин, а потом Хоуп разрешила мне порисовать своими специальными красками, и я нарисовала тебя!

Она вырвалась из отцовских рук и побежала в столовую, чтобы осторожно стянуть со стола все еще влажный лист бумаги. Бережно неся его обратно к Гейбу, Руби показала ему рисунок, где он был изображен в цветочном саду.

Гейб присел на корточки, чтобы рассмотреть ее работу.

— Видишь. Хоуп даже разрешила мне добавить блестки, и теперь цветы блестят, будто они в мамином саду на небесах.

Подождите, что? Хоуп пронзил шок, выбив из нее весь воздух. Правильно ли она расслышала? Мама Руби умерла?

Ее сердце учащенно забилось. Холод окутал тело. Колени ослабли.

Гейб взглянул на нее, затем снова сосредоточился на Руби, прижимая ее вместе с рисунком к своему большому телу. Он изучал ее творение, словно самое драгоценное произведение искусства в мире.

— Никогда в жизни не видел таких красивых цветов, — прошептал он.

— Да, — торжественно согласилась Руби. — Они очень красивые.

Отец и дочь, склонив головы, молча разглядывали рисунок, который держали между собой.

Чувствуя себя вуайеристом в чужой для нее момент, Хоуп прокралась по коридору в ванную, где занялась наведением порядка.

Несколько минут спустя она выпрямилась и повернулась, чтобы повесить полотенце, и удивленно ахнула при виде Гейба, почти заполнившего дверной проем. Скрестив руки на груди, он наблюдал за ней. Молча оценивая.

Она прижала руку к колотящемуся сердцу, не только потому, что он ее удивил, но и из-за ноющей боли, оставшейся там с того момента, как Руби упомянула о своей умершей маме.

— Ты меня напугал, — неуверенно прошептала она, учитывая это новое откровение. Что ей сейчас сказать?

Гейб не двигался.

И как всегда, когда она находилась в непосредственной близости от него, в ее животе запорхали бабочки.

— Где Руби?

Опустив руки, он вошел в ванную. Бесшумно закрыл за собой дверь, и они оказались вместе в небольшом пространстве.

Хоуп инстинктивно отступила, упершись икрами в прохладную плитку. Сердце подступило к горлу, перекрывая дыхательные пути, а затем бешено забилось. Он смотрел на нее с любопытством, но ближе не подходил.

— Руби отключилась в кровати на стопке книг, прежде чем успела что-то выбрать, — сказал он. — Ты хорошо постаралась, сжигая ее энергию.

Хоуп кивнула, не зная, что сказать в свете шокирующего откровения, которое недавно услышала. Она задумывалась над тем, почему такой мужчина, как Гейб, может быть одинок, но такая причина ни разу не приходила ей в голову. Она предполагала развод. Абсолютно типичную историю о том, как два человека расходятся и их жизни идут в разных направлениях. Она не ожидала смерти.

Он был так молод. Руби была ребенком.

Он стал вдовцом. Руби осталась без матери.

А Хоуп была квадратным колышком, пытающимся протиснуться в проем в форме сердца в их жизни.

Внезапно комната показалась ей слишком маленькой. По ее телу разлился жар. Сердце сжалось. Она не могла дышать. Внутри бурлили непонятные ей эмоции, словно непредвиденная буря, к которой она не была готова. Прежде чем Гейб успел сказать или сделать что-то, девушка метнулась вокруг него, намереваясь убраться прочь как можно скорее.

Но он обладал рефлексами зайца. Едва Хоуп прикоснулась к дверной ручке, как его рука пронеслась над ее головой и прижалась к двери, удерживая ее закрытой.

— Хоуп, подожди. Нам нужно поговорить.

О, Боже, он стоял прямо за ней. Его мускулистый торс касался ее спины, окутывая теплом, как одеялом. Теплым одеялом. Давая чувство защиты. Как и всегда. С того момента, как он появился перед ней в коридоре, его жар укрывал ее и успокаивал, словно плащ умиротворения. С ним она чувствовала себя в безопасности. Всегда.

Со вздохом капитуляции она уперлась лбом в закрытую дверь.

Гейб был прав. От этого разговора она не могла убежать. Слова брата эхом вернулись к ней. Когда дела пошли плохо, ты убежала.

— Мне очень жаль, — пробормотала она, от эмоций у нее перехватило горло. — Я не знала. Мне не следовало…

Хоуп сделала паузу, не зная, что сказать, что могло бы компенсировать ее неожиданное вторжение в его личную жизнь.

— Гейб, я не знала, — это все, что ей, в конце концов, удалось сказать.

Он издал низкий, гортанный рык. Расстроенный? Злой? Смущенный? Опечаленный?

Теплые ладони окутали ее плечи и развернули к нему лицом. Неизбежное притяжение между ними, заставило ее глаза встретиться с его взглядом. Стоя так близко к Гейбу, она ясно видела зеленые и золотисто-коричневые пятнышки, сталкивающиеся в калейдоскопе его глаз. Она позволила себе утонуть в них — и, как ни парадоксально, это ее успокоило.

— Поговори со мной, — сказал он глубоким и ровным голосом.

Когда Хоуп опустила взгляд, чтобы избежать просьбы, он обхватил пальцами ее подбородок и приподнял его вверх, так что она была вынуждена встретиться с ним взглядом.

— Хоуп, что происходит в твоей прекрасной головке?

Она не была до конца уверена, поэтому сказала то, что больше всего ранило ее сердце.

— Я не знала, что мама Руби умерла.

И вот так ставни на его глазах закрылись, и он отпустил ее. Дрожа от внезапной потери тепла, она обхватила себя руками.

— Извини. Я должен был тебе сказать. Просто… я не привык об этом говорить.

Проведя рукой по волосам, Гейб, казалось, тщательно обдумывал свои следующие слова.

— Руби было шесть месяцев, когда умерла Кэрри, — наконец признался он. — Она не помнит свою маму.

В его глазах промелькнула тьма, в которой Хоуп распознала сожаление. И боль. От этого ее сердце сжалось.

— Но в последнее время она больше говорит о Кэрри. Задает о ней вопросы. Честно говоря, я не знаю, какого черта делаю и даю ли ей нужные ответы. Каждый божий день эти последние шесть лет я чувствовал, что действую по наитию, молясь Богу, чтобы не облажаться. Я понятия не имею, правильно ли поступаю с Руби. Или с Кэрри. Они обе заслуживали большего. — Защитные ставни на его глазах снова вернулись, а губы сложились в мрачную линию, будто эта история причиняла ему физическую боль.

Она точно знала, как тяжело говорить о своей сильнейшей боли, и в одно мгновение решила, что не может заставлять его открываться дальше. Не будет его мучить. Не тогда, когда они ничего не были должны друг другу. Не тогда, когда она не сможет вернуть долг.

Хоуп провела кончиками пальцев по его сжатым, неулыбчивым губам. На мгновение просто рассматривала его, каждый уголок и плоскость его лица, каждую морщинку и складочку. Оно походило на карту испытанной им боли, опустошения, накопленного за его короткую жизнь.

Когда ее пальцы коснулись щетины на подбородке, она приняла решение не требовать от него большего. Несмотря на отчаянное желание знать, несмотря на то, что в ее голове накопился миллион вопросов, она не собиралась продолжать давить на него сегодня. Она чувствовала, что Гейб уже поделился больше, чем, вероятно, за долгое время, и того факта, что он доверился ей, на данный момент было достаточно.

— Нам не обязательно об этом говорить, — сказала она, глядя ему в глаза, желая, чтобы он понял, что она говорит искренне.

Гейб выдержал ее взгляд, затем потянулся к ее руке, поднимая ее, пока ее ладонь не коснулась его губ. Он закрыл глаза и, к ее удивлению, провел губами по кончикам ее пальцев. Ощущение от соприкосновения пронзило ее в самое сердце.

Через несколько секунд он открыл глаза и отвел ее пальцы от губ.

— Спасибо, — сказал он более хрипло и низко.

Хоуп с трудом сглотнула, но это не помогло убрать комок, вставший поперек ее горла. Они стояли вместе, глядя друг другу в глаза, — части их тел соприкасались, а другие — зудели от желания сделать это, — и между ними возникало знакомое тепло.

Это было неправильно.

И в то же время правильно.

«Это казалось… неизбежным», — подумала Хоуп, учащенно дыша.

С момента их встречи в коридоре прошел всего лишь день, но создавалось ощущение, что прошли месяцы, а то и годы. Легкая близость, существовавшая между ними, возникла с первого взгляда.

Теперь Гейб смотрел на ее губы голодными глазами. Ее губы приоткрылись в ожидании того, что она инстинктивно знала, произойдет.

— Хоуп, — прохрипел он. — Кажется, я сейчас тебя поцелую.

При этих словах ее колотящееся сердце выбило из нее с мягким выдохом последние остатки кислорода. Она хотела этого поцелуя. Очень хотела. Но это не то, о чем они договаривались в кофейне за пончиками.

— А как же наша договоренность о том, что связывать нас будет только Руби? — пропищала она, и с этим вопросом ей удалось пополнить запас кислорода в легких.

Гейб приблизился лбом к ее лбу, словно ища контакта. В его глазах мелькнула вина, и она увидела: он вел ту же внутреннюю борьбу, что и она. Совесть против нужды. Долг против желания.

— Ты права. Это неправильно, — его хриплый шепот наполняло сожаление.

Это заставило Хоуп приблизиться. Он не сделал ничего плохого, выразив свои потребности. Они соответствовали ее потребностям, и она хотела, чтобы он это знал.

— Это не кажется неправильным. — Теперь она стояла достаточно близко, и они дышали одним и тем же воздухом. Когда дыхание сорвалось с ее губ, он вдохнул его. — Это кажется правильным.

— Тогда, возможно, так оно и есть.

Одним плавным движением он сократил расстояние между ними. Его горячие и твердые губы коснулись ее губ, скользнув по ним с такой целеустремленностью, что она за считанные секунды растаяла в его объятиях.

Чувствуя себя бессильной сопротивляться и, что еще более тревожно, даже не уверенной, что хочет этого, Хоуп позволила Гейбу углубить их связь. Когда их языки соединились, поцелуй взорвался, вырывая из глубин горла Хоуп жалобный стон. После этого они начали поглощать, исследовать и пробовать друг друга.

Она притянула его к себе за футболку, глубже впуская его язык в рот, наслаждаясь ощущениями, пронзившими ее до кончиков ног. Его пальцы запутались в ее волосах, притягивая ближе. Она чувствовала вибрации, исходившие из его горла, глубоко у себя в животе. Все, что исходило от Гейба, переходило в нее, а от нее — к нему. Будто их поцелуй был живым, дышащим организмом.

В конце концов, их разлучила потребность в кислороде.

— Я не… знаю… что это такое, — сказал он между тяжелыми вздохами, его взгляд, полный замешательства и желания, впился в ее глаза.

Хоуп тоже не знала, что это такое. И даже если бы знала, как назвать это ненасытное влечение между ними, она понятия не имела, что с ним делать. Она знала лишь то, что говорило ее тело: брать все, что он ей предлагал, и отдавать столько же, сколько она получала. Прямо здесь. Прямо сейчас. Они могли найти утешение друг в друге.

Инстинктивно Хоуп позволила своим ладоням скользнуть вверх по его груди, а затем провести ими вниз до пояса джинсов, слегка впиваясь ногтями в его твердый пресс. Он издал низкий, очень мужской звук, который дал ей понять, что ему понравилось. Очень понравилось.

Гейб прижался к ней своим мускулистым телом, и она почувствовала каждую его твердую выпуклость и впадину.

— Хоуп, ты заставляешь меня хотеть того, чего я не хотел уже чертовски долгое время.

— Чего же? — спросила она голосом, который сама не узнала: низким, хриплым, соблазнительным.

Гейб снова застонал и наклонил голову, осыпая поцелуями ее шею, прежде чем остановиться под ее ухом. По всему телу Хоуп пробежала дрожь.

— Это касается тебя. Голой. Подо мной. — Он лизнул раковину ее уха. — На мне. — Он прижался к ее груди. — Передо мной. Господи, Хоуп, я хочу тебя любую. Всеми способами. Понятия не имею, почему, но я хочу тебя.

От его слов ее ноги превратились в желе, и она вцепилась ему в плечи, когда он подтолкнул ее выше по двери, заставив встать на цыпочки. Он прижался пахом к ее промежности, демонстрируя силу своего желания.

Покачивая бедрами, Хоуп привела в движение первобытный ритм, который вскоре заставил ее оказаться на грани оргазма. Обычно требовалось не менее двадцати минут, чтобы довести ее до оргазма, но этот мужчина уже через минуту держал ее на краю, а они были полностью одеты.

— О, боже! — ахнула она. — Гейб!

— Знаю, — процедил он, скользнув рукой ей под юбку и вверх по внутренней стороне бедра, остановившись у края трусиков.

Хоуп с отчаянной нуждой захныкала ему в ухо, прижимаясь самой горячей частью себя к его руке. Она вела себя совершенно бесстыдно, совершенно не свойственно ей, за пределами всего разумного, но ей было все равно. Она потеряла голову от его прикосновений. Обезумела.

Наконец его пальцы скользнули под трусики, и она ударилась головой о дверь. Всемилостивый Господь, как это было приятно. Гейб доставлял ей невероятное удовольствие.

— Такая мокрая, — пробормотал он полным благоговения тоном, будто, как и она, был удивлен их безумным влечением.

— Для тебя, — выдохнула она под его ласками.

Казалось, он точно знал, где и как к ней прикоснуться. Ее тело дрожало, все мышцы напряглись от предвкушения. И когда он погрузился глубже, Хоуп всхлипнула от удовольствия.

— Вот так, — подбадривал он сексуальным раскатистым голосом.

Хоуп уткнулась лицом ему на шею, а поскольку от него так хорошо пахло, слегка укусила. Гортанный стон Гейба прошел сквозь нее.

Он грубо выругался ей в волосы, и влага ее желания хлынула по его пальцам. Изогнув два пальца глубоко внутри нее, он достиг какой-то сверхчувствительной точки, о которой она читала только в книгах.

Хоуп взорвалась, как петарда Четвертого июля, оседлав его руку, когда ее захлестнуло цунами сладкого удовольствия. Она бы закричала, но он накрыл ее губы поцелуем, заглушая ее всхлипы, пока экстаз волна за волной поглощал ее.

И только потом, когда Гейб прижимал ее к своей груди, гладя по волосам, пока их дыхание синхронизировалось в тандеме, Хоуп охватило мрачное осознание: она почти закричала от самого мощного оргазма за всю ее жизнь… когда дальше по коридору спал шестилетний ребенок. Сильный толчок вернул ее к реальности, и она вырвалась из объятий Гейба и прикрыла ладонью рот.

— О, боже, — прошептала она в ужасе.

Гейб смотрел на нее удивленно, если не сказать немного самодовольно.

— Вообще-то, милая, это был я, — дерзко сказал он, снова шагнув к ней.

Хоуп таращилась на него, выставив руку ладонью вперед, чтобы остановить. Он поймал ее руку и поднес к губам, улыбнувшись в кончики пальцев.

Негодник, ему ситуация казалась забавной.

— Руби, — огрызнулась Хоуп, надеясь, прояснить своей резкостью причину того, почему они оба должны быть обеспокоены.

Веселье в его взгляде усилилось, и ей придется ударить его, если он только посмеет над ней посмеяться. Но он не засмеялся. Медленно отступил на шаг и помог ей привести одежду в порядок, а затем заправил прядь волос ей за ухо в своей особой манере.

— Хоуп, все в порядке, — успокоил он.

Но она совершенно этого не чувствовала. Жар возбуждения от оргазма быстро сменилась стыдом и ужасом. Что они наделали?

— Нельзя допустить, чтобы такое повторилось, пока я здесь, — сказала она непреклонно, принимая решение немедленно. — Если бы мы ее разбудили… — Она закрыла глаза, пытаясь отогнать ужасную мысль. — Я не подумала об этом. Прости.

Она открыла глаза и встретилась с его взглядом.

Все веселье исчезло из его зеленых глаз, сменившись холодным, отстраненным взглядом, который, как она надеялась, отражал осознание того, насколько на самом деле ужасна эта ситуация.

Гейб долгое время молчал. Затем, будто решив что-то в тишине своего разума, о чем не собирался делиться, потянулся за ее спину и открыл дверь.

— Очевидно, нам есть о чем поговорить. Но сейчас не время. Лучше возвращайся к Руби, — сказал он, жестом приглашая ее выйти первой. — А мне лучше вернуться в бар.

Хоуп, не колеблясь, устремилась по коридору к спальне Руби, тихо открыла дверь и обнаружила спящую шестилетнюю девочку поверх одеяла и в окружении книг. Во сне ее лицо излучало безмятежность, как у прекрасной куколки.

Со вздохом облегчения Хоуп прислонилась к стене. Руби их не слышала.

Не слышала меня, исправилась она.

Но это все равно не отменяло того факта, что все, что происходило между ней и Гейбом, должно было немедленно прекратиться. Возможно, это казалось правильным, будто находиться в его объятиях было самым комфортным и естественным на свете. Но она не могла рисковать таким безрассудством. Это совершенно неуместно. На кону стояло доверие ребенка. Она не могла им играть, когда сама не понаслышке знала, каково это, когда взрослые в ее жизни небрежно относились к доверию и вере своего ребенка в них.

Если она собиралась заботиться о дочери этого мужчины, то не могла одновременно нежиться в его объятиях. Как бы приятно и правильно это ни ощущалось.