Он не твой тип. Держись от него подальше, слышишь? Он не твой тип.

Хоуп ударялась лбом о дверь квартиры, снова и снова повторяя свою мантру в надежде, что она уложится в ее голове.

Она жила здесь более четырех недель и ни разу не встречалась со своим домовладельцем, но знала, что это был он… и не потому, что ни у кого, кроме него, не имелось причин находиться на верхнем этаже дома. В ту секунду, когда она подняла глаза и встретилась с его пристальным темно-зеленым взглядом, внутри нее что-то щелкнуло, и Хоуп поняла…

Мало того, ее сердцебиение обезумело, а в животе запорхали бабочки, как будто она была наивной школьницей, встретившей свою первую любовь. Вот только Габриэль Уолш совсем не походил на тех смазливых квотербеков, которые ей нравились в старших классах.

Ее домовладелец был полной противоположностью смазливости. Достаточно красивый, высокий, широкоплечий, как футболист. Но темная пятичасовая щетина на квадратном подбородке добавляла суровости греховно восхитительным чертам лица. Темно-каштановые волосы были на две пропущенные стрижки длиннее, что не должно казаться сексуальным, и это раздражало. А привлекательный намек на татуировку на его бицепсе должен был быть преступным.

Он был настолько далек от прилизанных блондинов-Кенов из Калифорнии, к которым она привыкла, насколько это вообще возможно для мужчины.

Что касается первого впечатления, гамма эмоций Хоуп за пять минут сменилась от раздражения и злости до возбуждения. Это ни в коем случае не было нормально, потому что ее не должен привлекать тот, кто явно считал ее катастрофой. По крайней мере, Габриэль Уолш ясно дал понять, что именно так о ней и думает.

Это не важно, сказала она себе, и, кроме того, он НЕ в ее вкусе. Не говоря уже о том, что она установила мораторий на свидания, считая, что безопаснее вообще избегать мужчин. Пока ее жизнь не пришла в порядок, она не собиралась ни с кем заводить отношения. Тем более, с таким мужчиной.

— Ох, — простонала она, отталкиваясь от двери и направляясь в душ. — Ему нужно подстричься.

Только начав раздеваться, она поняла, что все еще в его куртке.

— Ну, конечно.

Сбросив куртку с плеч, Хоуп мгновенно уловила его запах. Он наполнил ноздри, и гормоны взяли верх, и, вопреки здравому смыслу, она прижала куртку к лицу и глубоко вдохнула. О. Мой. Бог. Ни один человек не имел права иметь столь сексуальный запах — никогда. Его запах прошел сквозь нее, и между ног тут же стало влажно. Хоуп уронила куртку, будто та самовоспламенилась, и отступила на шаг.

Нет, это плохо. Очень плохо. Ей нужно избегать любого мужчину, способного поджарить все клетки ее мозга одним своим запахом.

Хоуп быстро разделась и приняла горячий душ, заново переживая самые «яркие» моменты невероятно дерьмового дня, начиная с полной опустошенности из-за отказа в работе, и заканчивая тем, как Габриэль Уолш увидел светящиеся в темноте презервативы, выпавшие из ее сумочки.

Со стоном она позволила дневному унижению хлынуть на нее, как поток воды, омывающий ее тело.

Что теперь о ней подумает отец? Как ей смотреть ему в глаза? Или маме? Она больше не могла избегать их звонков и электронных писем, и меньше всего ей хотелось, чтобы они заявились в Портленд и увидели беспорядок, который она устроила в своей жизни. Ее захлестнул новый поток отчаяния. Она все еще очень злилась, и ей не хотелось волноваться по поводу мнения родителей, но ничего не получалось. И от этого становилось только хуже.

Приняв душ, Хоуп надела серые леггинсы и черную майку. Затем пошла в гостиную, где Айви помогла ей обустроить маленький оазис. Мольберт и краски были обращены к окну, выходившему на оживленную улицу, а огромная пальма в горшке отгораживала ее от остальной части квартиры, так что, когда она с головой погружалась в написание картины, то перед собой видела только мольберт, за ним — городской пейзаж, а на периферии — зелень растения.

Для ее захламленного разума чистый лист перед глазами символизировал свободу. Это Хоуп больше всего любила в искусстве. Все начинать с нуля. Лист ждал, пока она высвободит все внутри себя. То, о чем она не могла бы рассказать другим способом.

— Алекса, включи «When the Party's Over», — сказала она своей лучшей подруге-нечеловеку.

Когда начальные аккорды заполнили комнату, Хоуп коснулась кистью холста и потерялась в картине, оставив позади ужасные воспоминания этого дня.

Только когда раздался стук в дверь, затем приглушенное проклятие, за которым последовал звон ключей, она вышла из транса и проверила время на телефоне. Она ахнула, поняв, что прошло почти четыре часа.

С другой стороны двери послышалось искреннее: «Ох, ради всего святого!», прежде чем дверь открылась, и в проем вплыл коврик для йоги, блоки для упражнений и огромная спортивная сумка. Затем внутрь протиснулась Айви с коробкой, до отказа набитой приспособлениями для физиотерапии. Под мышкой она держала бутылку вина, а во рту — конверты, в которых, как догадалась Хоуп, была их почтой. Как только она оказалась внутри, бросила все, кроме вина, и пинком закрыла за собой дверь. Выплюнув почту на пол, она прислонилась к двери и провела рукой по лбу.

— Черт возьми, это было труднее, чем те шесть миль, которые я пробежала на рассвете.

И вот Айви Харрингтон вернулась домой.

Айви была лучшей подругой Хоуп с тех пор, как они познакомились в первый день в университете. Сказать, что с тех пор они побывали в аду и вместе оттуда вернулись, было бы преуменьшением. Хоуп не представляла жизни без подруги.

Айви была среднего роста, с бледной кожей, резко контрастирующей с волосами цвета горького шоколада. Обычно прямые локоны падали до плеч, но сегодня они были собраны в короткий хвост, а выбившиеся пряди прилипали к потному лбу. После трех лет усердных тренировок в спортзале, где Айви также работала физиотерапевтом, она стала стройной, подтянутой и, что самое важное для нее, сильной. Благодаря усердным тренировкам с владельцем спортзала Шоном Томпсоном, она также приобрела довольно серьезные навыки кикбоксинга.

Однако любого, кто смотрел на Айви, всегда в первую очередь привлекали ее кристально-голубые глаза. Они обладали той ледяной прозрачностью, из-за которой казалось, что вы можете видеть их насквозь. Но, как прекрасно знала Хоуп, это была иллюзия. Никто не видел Айви насквозь или то, что таилось у нее внутри. Ее глаза могли быть прозрачными, как голубое стекло, но они скрывали мир тайн и боли, о котором знали лишь избранные.

Одной из них была Хоуп. Знание не только о пережитом Айви, но и о ее возрождении, еще больше скрепило их связь. Они были открыты друг для друга. Хоуп видела то, что скрывалось под этим кристально-голубым взглядом, а Айви видела сквозь тщательно созданную маску Хоуп.

Чем, казалось, Айви сейчас и занималась.

— О, боже, — сказала она, осматривая Хоуп с головы до ног. — Что случилось?

Хоуп моргнула.

— Почему ты думаешь, будто что-то случилось?

— Ну, во-первых, ты без бюстгальтера, во вчерашних леггинсах, с мазками краски на лице. — Айви посмотрела на нее понимающим взглядом. — И если этого недостаточно, чтобы понять, что у тебя был дерьмовый день, ты позволила волосам высохнуть на воздухе. Высохнуть на воздухе, Хоуп.

Айви выгнула бровь, словно спрашивая: еще вопросы? Затем плюхнулась на диван и похлопала по сиденью рядом с собой.

— Выкладывай.

Хоуп выдохнула и села.

— Я не получила работу, — пробормотала она.

Вместо того чтобы что-то сказать, Айви встала и взяла два бокала и принесенную домой бутылку Пино Нуар. Без единого слова она вернулась на место рядом с Хоуп и откупорила вино.

— Нельзя считать себя неудачницей только потому, что не получила ни одной дурацкой работы, которой вообще не хотела. Ты же это знаешь, да? — Айви щедро плеснула вина в бокалы и протянула один подруге.

— Да, — неубедительно согласилась Хоуп, делая большой глоток. — И что заставляет тебя думать, что мне на самом деле не нужна эта работа?

Айви впечатляюще закатила глаза.

— Умоляю, Хоуп Морган. Тебе хочется возиться с бумажками и подсчитывать цифры не больше, чем мне хочется быть дружелюбной к незнакомцам. — Айви выдавила полуулыбку, а затем кивнула в сторону мольберта. — Каждая собака знает, что на самом деле твое сердце живет искусством.

Хоуп посмотрела на картину, начатую несколько часов назад: цвета смешивались друг с другом по мере того, как образ обретал форму. С самого раннего детства, все, чем она хотела заниматься, это рисовать, рисовать и рисовать. Тем не менее, она знала, что не сможет оплатить этим аренду за этот месяц. Или за следующий. И хотя Айви уже давно заставляла ее открыть аккаунт на Etsy, чтобы выяснить интерес к ее искусству, Хоуп сосредоточилась на более традиционном пути трудоустройства. Найти работу, соответствующую полученному образованию, которой бы гордилась ее семья, и начать жить и платить за все самой. Обрести независимость.

Во многом в этом крылась причина ее приезда в Портленд. Однако, подумала Хоуп с унылым вздохом, все это обернулось для нее неприятными последствиями. Серьезным испытанием.

— Кроме того, я совершенно без всякого смысла купила туфли Marc Jacobs, но в тот момент я была убеждена, что работа у меня в кармане.

Покрутив ножку бокала, Хоуп опустила взгляд.

— И папа хочет перевести мне деньги за квартплату в этом месяце, — призналась она, чувствуя, как знакомый жар стыда пробегает по лицу.

Айви молча кивнула. Понимая без осуждения. После долгой паузы она сказала:

— Покажи туфли.

Хоуп искоса взглянула на нее, затем вытащила пакет из-под кофейного столика. Достала коробку и сняла крышку. Охнув, Айви подняла одну туфлю, будто это был Святой Грааль. Туфли были изящными, с четырехдюймовым каблуком, тонким ремешком на щиколотке и ультраженственным бантом сбоку, все в классическом черном цвете. Айви благоговейно провела кончиком пальца по красивому банту.

Долгое время девушки молчали, потягивая вино и любуясь туфлями.

— В этом месяце квартплата на мне, — наконец сказала Айви.

— Нет. Ни в коем случае, — яростно возразила Хоуп. — Боже, Айви, я не хочу быть таким человеком. Жалкой богатенькой девочкой. Пропащей, нуждающейся в немедленной помощи, когда она пытается сделать что-то самостоятельно.

Расстроенная Хоуп сделала еще один глоток вина и поднялась, чтобы пройтись по комнате.

— Я здесь месяц, а уже терплю неудачу за неудачей!

Для пущего эффекта она вскинула руку с бокалом в воздух.

— Я не хочу вечно жить за счет твоей благотворительности. Я хочу сама найти работу и сама за все платить. Чтобы доказать, что могу. Показать всем, что у меня есть мозги и смелость, чтобы добиться успеха в этом мире, не прячась за папой каждый раз, когда дела идут плохо. Черт побери, у меня степень в области бизнеса. Насколько бы ни был каменист мой путь, я добралась туда сама, ведь так? И я закончила университет с отличием. С отличием!

На этот раз от взмаха рукой вино подкатило к краю, почти выплеснувшись. Не желая его пролить, Хоуп сделала еще один большой глоток.

— На данный момент, мне нужна любая работа. Если придется, буду подавать кофе. — Допив вино, Хоуп опустилась обратно на диван. — Я просто не могу вернуться и занять уютный офис рядом с Джоэлем на верхнем этаже папиной компании, зная, что единственная причина, по которой я там, — это отцовское чувство вины, из-за которого он держит для меня место.

Хоуп уронила голову на руки.

— Я не одна из них, и мне надоело, что все притворяются, будто это не так. Я хочу выяснить, кто я, и добиться успеха самостоятельно.

И разве не именно так она оказалась в Портленде? Наполненная решимостью проложить собственный путь, чтобы узнать, кем является настоящая Хоуп, — без родословной семейства Морган.

После того, как ей столько лет скармливали самую большую ложь в ее жизни, все, что ей хотелось, — это пространство и время, чтобы выяснить, кто она на самом деле.

Потому что Хоуп знала, кем она не была — настоящей Морган. По крайней мере, не по крови, как она считала всю жизнь. Каждый раз, вспоминая об этом, а это случалось часто, ее внутренности пронзала знакомая боль.

Теоретически она узнала об этом на вечеринке по случаю своего шестнадцатилетия. Ее кузина Бет завидовала, что столь желанный школьный защитник Люк Брэдли уделял Хоуп больше внимания, чем ей. На вечеринке Бет кричала и бросалась жестокими словами в адрес Хоуп на глазах у всех, усиленно стараясь унизить ее, но закончила словами, которые Хоуп никогда не забудет.

— И вообще, не понимаю, почему ты ему нравишься. Ты даже не настоящая Морган.

Хоуп не поняла этих слов.

И Бет, видя искреннее замешательство кузины, с извращенным восторгом обрушила на нее суровую правду.

— Тебя удочерили, Хоуп. Ты не одна из нас. — Сверкая широко открытыми, притворно невинными глазами Бет добавила: — О, боже, ты не знала. Как мило.

Это походило на сцену из фильма «Дрянные девчонки». Вот только это был не подростковый фильм, а жизнь Хоуп. И это была не дрянная девчонка из школы, а ее кузина, ее плоть и кровь — по крайней мере, она так думала до того момента.

Потребовалось всего одно предложение, и жизнь, какой Хоуп ее знала, изменилась.

Ей не хотелось верить Бет, но было что-то в ее жестоких словах, что проникло ей в душу и укоренилось. К тому времени, как Джоэл услышал крики и вмешался, шок обездвижил Хоуп, лишив ее дара речи. Джоэл, как мог, успокоил всех и отправил Бет домой, но для Хоуп вечер был испорчен.

Позже, когда она рыдала в подушку в своей спальне, вошел Джоэл. Он сел на край кровати и погладил ее по волосам.

— Это неправда, Хоуп, — успокоил он ее. — Ты — Морган до мозга костей. Не слушай ее. Она всегда тебе завидовала.

Благодаря обнадеживающему присутствию Джоэля и его уверенным рассуждениям Хоуп наконец приняла его логику. Это не могло быть правдой. Иначе ее старший брат наверняка знал бы. Джоэл знал все и не стал бы ей лгать. Он никогда бы ей не солгал.

Итак, Хоуп убедила себя, что родители тоже никогда не скрыли бы от нее такую большую тайну, и попыталась отмахнуться от случившегося. Но, оглядываясь назад, она понимала, что ущерб уже нанесен. Подсознательно или нет, но после этого она провела годы, мысленно отмечая все различия и сходства между ней и остальными членами семьи. От совершенно другого цвета глаз до небольших отличий в характерах. Семя сомнения было посеяно, и она не смогла остановить его рост.

Сама того не осознавая и даже не желая этого, дистанция между ней и родителями начала увеличиваться. Когда Хоуп исполнилось восемнадцать, она уехала из дома в университет, надеясь, что физическая дистанция частично уменьшит эмоциональную, созданную ее сомнениями. Разлука вызывала бόльшую сердечную привязанность и все такое прочее.

Кроме того, как только Хоуп начала сомневаться в своей личности, желание выяснить, кем она была на самом деле, вне своей семьи, стало всепоглощающим. На мгновение ей захотелось выбраться из-под зонта Морганов, даже если для этого придется промокнуть.

Ну, она уже промокла. Нет, не промокла, а почти уничтожена ураганом, заставшим ее врасплох. А четыре года спустя, перед окончанием выпускного класса, она была вынуждена вернуться домой под тяжестью скандала и обвинений, от которых не могла избавиться, даже несмотря на авторитет своей семьи.

Когда она вернулась домой, ошеломленная и травмированная, уют и близость семьи стали тем бальзамом, в котором она нуждалась. Она получила степень в местном университете и вошла в комфортный ритм, в котором могла делать вид, что ничего не произошло. После всего случившегося, пока она находилась в университете, было легко отпустить мучительные сомнения по поводу ее личности и погрузиться в безопасный пузырь жизни Морганов.

Но вскоре мучительное сомнение вернулось. Возможно, из-за работы в компании отца вместе с Джоэлем, который был компетентным, результативным и настолько чертовски естественным во всех вопросах «Морган Констракшен», что это еще острее, чем когда-либо прежде, заставляло ее чувствовать себя не на своем месте. Или, возможно, просто пришло время, и подсчет, который она подсознательно вела в уме, стал больше на стороне «не Морган».

Пока, наконец, на прошлое Рождество она не подарила родителям один из популярных наборов ДНК, которые можно провести самостоятельно. Было ли это подло? Возможно. Могла ли Хоуп честно рассказать родителям о том, что ее кузина открыла ей еще в школьные годы? Вероятно. Но она этого не сделала. Она поступила иначе. И правда наконец-то вышла наружу. Все, что сказала Бет, все, чего боялась Хоуп, ее самый сокровенный кошмар, оказалось правдой. Ее удочерили, и родители скрывали от нее это. Всю ее жизнь.

Уолтер и Одри Морган искали оправдания своим действиям. Уверяли, что она для них настоящая дочь настолько, насколько может быть любой биологический ребенок. Они хотели рассказать ей обо всем, но время шло, а возможностей предоставлялось все меньше. Бла-бла-бла. Тогда Хоуп не хотела этого слышать. Все еще не была уверена, что готова.

Ее выставили дурой — на вечеринке по случаю шестнадцатилетия и бог знает где еще — из-за двух людей, которым она доверяла больше всего на свете. Ее родителей.

Тем вечером, несколько недель назад, когда правда подтвердилась, оцепенение отрицания, в котором она пребывала многие годы, растворилось в болезненном пробуждении, будто она опустила взгляд и обнаружила в груди зияющую рану, но только сейчас осознала, что она там есть.

Вот почему сразу после Рождества она покинула дом. Ей требовалось время и расстояние, чтобы во всем разобраться. Исцелиться и перегруппироваться, пока она не поймет, что все это значит.

День приезда в Портленд сильно отличался от любого другого. Хоуп испытала ощутимое облегчение. Словно с нее сняли тяжелое пальто.

Здесь она могла свободно переживать свои противоречивые чувства в нужном ей темпе. Не видеть несчастных и виноватых взглядов родителей. Уйти от бдительного присмотра брата и постоянного напоминания о том, что все могло обернуться гораздо хуже (спасибо, Джоэл, но это бесполезное суждение, когда ковер уже вырван из-под ног).

Здесь она никому ничего не должна. В Портленде, деля квартиру с Айви, Хоуп могла быть самой собой. С задолженностью по кредитной карте и всем прочим.

Нежное поглаживание по спине вырвало Хоуп из мучительного путешествия по переулкам памяти. Она ненавидела эти переулки. Слишком много воспоминаний были либо плохими, либо построены на лжи.

— Во-первых, — проравлся голос Айви сквозь туман мыслей, — в тебе больше смелости, чем в любом, кого я знаю, и если кто-то хочет это оспорить, пусть попробует. Во-вторых, ты никогда не пряталась за отцом. Единственный раз на моей памяти, когда он выручил тебя, произошел потому, что я позвонила ему. И технически, даже тогда на помощь пришел Джоэл.

Хоуп подняла голову.

— Айви… — начала она, не желая, чтобы подруга раскапывала их общее болезненное прошлое, но Айви проигнорировала ее.

— И, в-третьих, ты здесь чуть больше месяца. Это одна вакансия из миллиона, на которую ты претендовала. Потерпи. Хорошее впереди.

Айви поднялась с дивана и пошла по коридору к своей спальне.

— Бери утюжок для волос и надень милую юбочку. Мы идем в бар.

Упоминание о баре напомнило о его владельце — Габриэле Уолше. Возможность увидеть его снова заставила ее сердце взволнованно затрепетать. Хоуп проигнорировала порыв или попыталась это сделать. Ночные гулянья были не лучшим способом поправить ее истощающийся банковский счет. Именно по этой причине она не ходила в бар. Не могла позволить себе пропивать свою печаль. Обездвиженная меланхолией, Хоуп продолжала сидеть на диване с новыми туфлями в руках. Боже, жалость к себе была скользкой дорожкой.

Но прежде чем она это осознала, перед ней, уперев руки в бедра, уже стояла Айви в винтажной футболке Rolling Stones, заправленной в красную кожаную мини-юбку. В таком наряде только Айви могла выглядеть одновременно круто и сексуально. Ее волосы были взлохмачены, будто она только что проснулась после ночи отменного траха, а челка падала на глаза. Она смахнула ее в сторону.

— Надень туфли, Хоуп. — Она ткнула пальцем в обувную коробку на коленях Хоуп. — Если сделаешь так, чтобы они того стоили, то они перестанут быть импульсивной покупкой.

Она выдержала паузу, а затем с озорной ухмылкой добавила:

— Они станут необходимой покупкой.

Айви наклонилась, натягивая черные кожаные сапоги до бедра.

— Кроме того, всем известно, что обувь создает образ. И если ты выглядишь хорошо, то и чувствуешь себя хорошо. А если тебе хорошо, ты — непобедима. Поэтому, — сказала она, выпрямляясь и становясь на несколько дюймов выше за счет каблуков, — любая обувь — необходимая покупка.

Пятнадцать минут спустя Хоуп втиснулась в черные кожаные узкие брюки, надела свободную, чуть укороченную шелковую майку и необходимые туфли. Айви укротила локоны Хоуп и настояла на том, чтобы она накрасилась вишнево-красной помадой, которую она подарила ей при переезде.

Изучая себя в зеркале, Хоуп пришлось согласиться. Хороший внешний вид заставил ее чувствовать себя лучше.

Доставая из шкафа сумочку, она увидела там висящую куртку Габриэля. Она смотрела на нее несколько секунд, вспоминая его запах, когда он присел близко к ней, ощущение его кожи, когда он касался ее лица, его сексуальную ухмылку, когда он увидел на полу эти чертовы презервативы.

Не твой тип. Не твой тип. Со сдавленным стоном она схватила куртку и потянулась к двери.

— Что это? — спросила Айви, указывая на куртку в руке Хоуп. — Нет, не так. Чье это?

— Габриэля Уолша, — ответила Хоуп, как она надеялась, безразличным тоном, но Айви знала ее слишком хорошо.

— И почему куртка Габриэля прижата к твоей груди, как защитное одеяло?

Хоуп подняла подбородок, обдумывая, как можно более кратко объяснить ситуацию.

— Потому что, возвращаясь домой после паршивого дня, я попала под дождь и забыла ключи, а он любезно впустил меня в квартиру.

— Понятно. И он дал тебе свою куртку, потому что..?

Хоуп прищурилась, ожидая, пока Айви закончит предложение, чтобы ей не пришлось делать этого самой.

— Потому что, — протянула Айви. — Ты промокла?

Она ухмыльнулась как дьяволенок.

— И замерзла. Промокла и замерзла, — подчеркнула Хоуп, открывая дверь. — Может, уже пойдем?

— Интересно.

— Что?

— Ты краснеешь. Тебе нравится этот парень, наш арендодатель и владелец бара, куда мы собираемся пойти.

— Прекрати! Я едва его знаю. Я его не знаю, — подчеркнула она.

Айви теперь смотрела на нее с широкой улыбкой.

— Так мы идем или как? — спросила она самым надменным голосом.

Айви пожала плечами.

— Эй, не злись на меня. Это ты вцепилась в мужскую куртку, как в спасательный круг.

И с этими словами Айви с важным видом прошествовала по коридору к лестнице черного хода, ведя Хоуп к раздражающе привлекательному владельцу бару и их арендодателю.