Остаток вечера пролетел быстро. «Сладостями», к которым позвала их Лори, оказался шоколадный трайфл, приготовленный отцом Гейба, и Хоуп приходилось подавлять стон от каждой ложечки сливочного лакомства (прим.: трайфл — английский десерт из бисквитного теста с заварным кремом, фруктами или фруктовым желе и взбитыми сливками). Не так вкусно, как десерт, который Гейб приготовил вчера, но очень близко к этому.

После трайфла они играли в шарады, где Хоуп и Руби объединились в одну команду и без особых усилий выигрывали у всех раунд за раундом. Хоуп старалась не замечать оценивающего взгляда Гейба, наблюдавшего за ней и своей дочерью всякий раз, когда наступала их очередь.

Она также не могла не заметить, что патриарх семьи Уолш также пристально наблюдал за ней и Руби на протяжении всего вечера. Иногда на его суровом лице появлялась легкая улыбка, иногда он был более задумчив, и она вспоминала его слова, сказанные ранее. Иногда такая любовь случается дважды за одну жизнь.

Неужели это и искал Гейб? Второй шанс на любовь? Он никак не показывал ей этого. С другой стороны, она могла понять, почему он ищет стабильности для Руби. Ради материнской фигуры, превосходящей фигуру ее тети.

И если ему нужна была стабильность, она не хотела его разочаровывать, но с ней он ее не найдет. Если и когда Гейб решится на отношения, он заслуживал женщину с гораздо меньшим количеством багажа. Он заслуживал это после всего, через что ему уже пришлось пройти, и чувство вины от осознания того, что ее багаж, о котором она еще ему не рассказала, по-прежнему при ней, камнем давило на грудь.

Итак, Хоуп выбросила из головы задумчивые взгляды Гейба и его отца.

После одного особенно впечатляющего раунда шарад они с Руби рухнули на диван, запыхавшиеся и вспотевшие от своих усилий. На самом деле они сорвали шквал аплодисментов за правильное предположение Хоуп об образе Руби «Красавицы и Чудовища».

Выглядя самодовольной и без лишней скромности, Руби сообщила всем:

— Мы с Хоуп разыгрываем много сценок. Мы покажем вам отличные представления.

Сидящий на диване Гейб приподнял бровь.

— Дамы, я бы не отказался когда-нибудь посмотреть ваши представления.

— Хорошо, папочка! Завтра, мы с Хоуп поставим пьесу и разыграем ее для тебя перед сном, когда ты вернешься домой.

— Едва могу дождаться, — сказал он, притягивая Руби в объятия, когда она забралась к нему на колени.

— Мы приготовим попкорн, и это будет похоже на настоящее шоу, да, Хоуп? — Руби взволнованно подпрыгивала на коленях у отца.

Хоуп кивнула, чувствуя на себе взгляды всех Уолшей.

Все это звучало так по-домашнему, так идеально, что она едва удержалась от того, чтобы поерзать на месте под пристальным вниманием. Она встретилась взглядом с Лори через гостиную и опустила взгляд от того, что увидела. От старшей сестры Гейба исходило невысказанное беспокойство, и Хоуп не могла с ней не согласиться.

Одно дело — слишком глубоко увязнуть в отношения с Гейбом, а другое — вселить надежды в Руби, пока она не начнет путать реальность их ситуации со своей мечтой об идеальной семье.

Хоуп должна позаботиться о том, чтобы этого не произошло. Ей нужно придерживаться четких границы их связи. К сожалению, с каждым днём делать это становилось всё труднее и труднее.

Домой они вернулись в 9 вечера. Руби клевала носом на заднем сиденье, но Хоуп всю поездку продолжала болтать с ней, чтобы не дать ей заснуть, зная, что сон так поздно обернется катастрофой.

Гейб вытащил сонную Руби из машины и подтолкнул ее вперед по ступенькам к их квартире.

Хоуп последовала за ними, стараясь не замечать увлекательный вид на задницу Гейба, поднимавшегося перед ней.

Все напрасно. Его задница была слишком идеальна, чтобы ее не оценить.

Желание к Гейбу было подобно дыханию: чистый инстинкт и рефлекс. Отрицать было бессмысленно. На самом деле, невозможно, особенно после умопомрачительного оргазма прошлой ночью на его диване.

Она хотела большего от него, большего с ним. Эта эмоциональная часть ее пугала. В глубине души Хоуп все еще мучилась тем, какой частью себя должна или могла бы поделиться с ним. Эмоционально ей было сложно влюбиться в кого-то. Особенно в мужчину вроде Гейба. Семьянина, нуждающегося в постоянстве, а не в бесцельной, потерянной женщине, вроде нее, у которой в голове полная неразбериха.

Открывшись ему ранее, она испытала освобождение и утешение. Она поделилась многими своими сокровенными страхами и тревогами, и все же их разговор напомнил ей, что ей нужно еще многое преодолеть в своей жизни, прежде чем она сможет притвориться частью чьей-то чужой жизни.

Нет, ее мозг знал, что она и близко не была готова играть с Гейбом в реальную жизнь. Но ее тело… ну, ее тело уже нацелилось на Габриэля Уолша, и она не могла больше сопротивляться этому. Она была впечатлена своей титанической решимостью.

И не следует забывать о Руби. Малышка была ей очень важна. С каждым днем они все больше и больше привязывались друг к другу. Она не хотела сбивать Руби с толку или давать ей ложную надежду.

Хоуп знала, как душераздирающе может быть проснуться однажды и осознать, что семья, которая, как ты думала, у тебя была, — всего лишь иллюзия.

Она не могла и не хотела поступать так с Руби. Если они с Гейбом и дальше будут поддаваться неоспоримому влечению, то должны действовать осмотрительно. По крайней мере, пока Хоуп не разберется со своим эмоциональным багажом.

Они прибыли на нужный этаж, но Хоуп так глубоко погрузилась в хаос своих мыслей, что не заметила этого, пока не наткнулась на Гейба и его прекрасную задницу, стоящего перед дверью его квартиры. Она схватилась за его бедра, чтобы устоять. Гейб оглянулся через плечо, и его глаза загорелись, встретившись с ее взглядом. Он одарил ее дьявольской ухмылкой.

— Ты идешь? — спросил он, хотя это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.

С усилием Хоуп отступила на шаг по коридору. Разве она только что не прочитала себе лекцию об эмоциональной дистанции и осмотрительности?

— Эм. — Она замерла, а затем продолжила отступать к своей квартире.

Руби уже исчезла в своей спальне, по-видимому, направившись прямиком в кровать.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Гейб пригвоздил ее соблазнительным взглядом.

— Или, — сказал он хриплым голосом, от которого таяли трусики. — Это отличная идея.

Он смотрел на нее нежным и манящим взглядом.

— Хоуп, я закончил играть. Проходи в квартиру. Позволь мне уложить Руби. Она так вымоталась, что уснет меньше чем через минуту. Мы с тобой можем выпить. — Он одарил ее коварной, многозначительной улыбкой. — Потом, если тебе повезет, возможно, я позволю тебе немного поцеловаться со мной.

Проблема заключалась в том, что она не хотела просто целоваться. Ей хотелось зубами сорвать с него одежду и наконец-то заполучить его великолепное тело. Пытаясь совладать с приливом жара, возникшим от этих мыслей, она опустила взгляд в пол и закусила губу.

В любом другом мире она бы последовала за ним сразу в его спальню. Но это не был какой-то другой мир. Это был ее мир, и в ее мире у Гейба была драгоценная и впечатлительная шестилетняя девочка, которая потеряла маму и быстро привязалась к той, кто, по ее мнению, могла заполнить этот пробел. Хоуп не могла быть матерью.

Если бы только в этом маленьком треугольнике у нее не было чертовски непреодолимого влечения к сексуальному отцу-одиночке, было бы гораздо проще установить четкие границы с Руби. Но легко это или нет, границы должны быть. Нельзя рисковать, что Руби наткнется на них, как произошло в баре в ту самую первую ночь, когда Гейб чуть не поцеловал ее, и особенно нельзя разрушать иллюзию девочки о семье, как это случилось с Хоуп.

Расправив плечи, Хоуп встретилась взглядом с Гейбом. Нелегкий подвиг, поскольку он смотрел на нее с ощутимым жаром и обещанием невыразимого удовольствия. Быть с ним было бы взрывоопасно. Немногочисленные случаи доказали, что химия между ними зашкаливает. Однако дело касалось не только их двоих, поэтому Хоуп заняла твердую позицию. Она поступала правильно. И знала это.

Ведь так?

— Гейб, я не могу, — прозвучало гораздо более уверенно, чем она чувствовала. — Нам нужно думать о Руби. Несправедливо подвергать ее удару только для того, чтобы мы могли почесать… этот зуд.

Глаза Гейба сузились. Взгляд зеленых глаз подсказал ей, что ее слова сменили страсть на гнев и, что еще хуже, на боль. Он вошел в ее пространство, встав перед ней, и она старалась не съежиться под его холодным взглядом.

— Считаешь, я не думаю о Руби? — Он наклонился, чтобы встретиться с ее теперь уже колеблющимся взглядом. — Считаешь, я хочу почесать зуд?

Его голос был низким и смертоносным. Злым.

Никогда раньше она не слышала, чтобы он говорил с кем-то подобным тоном. Краска стыда залила ее шею и лицо.

— Нет, конечно, нет. Я не это имела в виду.

— Тогда, что ты имела в виду? — Грохот едва сдерживаемой ярости в его голосе заставил ее замолчать. — Позволь я расскажу о себе две вещи, Хоуп Морган, поскольку ты сама еще до них не додумалась. Во-первых, все, что я делаю, каждый мой шаг, я делаю в интересах Руби. Всегда. А, во-вторых, это.

Он удивил ее, схватив за плечи, приподняв на цыпочки и прижавшись губами к ее губам в поцелуе, который пожирал и опустошал одновременно.

Поцелуй был жарким, влажным и жестким. Наполненным разочарованием, сдерживаемой потребностью.

Должно быть, Хоуп сошла с ума, учитывая силу его гнева, но она мгновенно растаяла в его хватке, и ее тело ответило по собственной воле. Ее затвердевшие соски прижались к его груди, и Гейб застонал, когда она потерлась ими об него. Он наклонил голову, углубляя поцелуй, стискивая в кулаке ее волосы, прижимая ее так близко, что она не могла двигаться или почувствовать что-то, кроме великолепного тепла его рта.

Наконец он отстранился, его грудь вздымалась.

— Это, — повторил он, — не чертов зуд.

Он отпустил ее так же внезапно, как и притянул к себе, и она пошатнулась, потеряв опору.

Гейб резко провел рукой по волосам, и она увидела, как его обычный контроль вернулся на место.

— Пойду укладывать Руби, — сказал он наконец, а затем повернулся к своей квартире.

— Гейб, — позвала она вслед, но это было бесполезно. Она не знала, что сказать, чувствовала только невероятную потерю и пустоту, видя, как он уходит от нее.