Вечером Хоуп сидела с Руби за обеденным столом. За последнюю неделю они вошли в приятную рутину. К большому взаимному удовольствию, они обнаружили, что разделяют сильную любовь к рисованию, и время между ужином и сном проводили за обеденным столом с разложенными по нему листами бумаги, рисуя все, что могло создать их воображение.

Сегодня они рисовали людей. Руби склонилась над бумагой, высунув язык, как делала всегда, когда сосредотачивалась на чем-то. Она тренировалась выводить носы.

— Мой не такой, как у тебя, — заявила она. — Мой уродливый.

Руби оттолкнула от себя рисунок и скрестила руки на груди.

Хоуп продолжала растушевывать контуры лица карандашного наброска.

— Знаешь, — сказала она, — если хочешь стать хорошим художником, то, вероятно, тебе следует знать один очень важный секрет.

Проглотив наживку, Руби перестала дуться и повернулась к Хоуп.

— Правда? — Ее голос звучал неуверенно, но обнадеживающе.

«Вот в чем прелесть детей», — подумала Хоуп с улыбкой. Они могли быть одновременно пессимистами и оптимистами. Их можно было склонить в любую сторону. Они не посвящали свою личность только одной стороне. Они были подвижными, готовыми принять перемены, гибкими и жизнестойкими, чего не хватало взрослым. Это был дар.

Она знала, что все, что она сейчас скажет Руби, будет безоговорочно принято за истину, и она не воспринимала такое слепое доверие легкомысленно.

Повернувшись к Руби, которая смотрела на нее своими ярко-зелеными глазами, которым было все труднее и труднее сопротивляться (как и глазам ее отца), она наклонилась к Руби.

— Да, правда. Как только ты узнаешь секрет, твое искусство всегда будет прекрасным, что бы ты ни создавала. Видишь ли, самое важное в искусстве — это то, что… — Она наблюдала, как Руби подалась ближе, ее глаза расширились в предвкушении. — Искусство не может быть безобразным, — закончила она деловым тоном, просто лучась уверенностью. — Это в принципе невозможно. Если это искусство, то оно всегда прекрасно, и всегда найдется тот, кто так думает.

Глаза Руби сузились.

— Неправда. Искусство может быть уродливым. Я видела.

Хоуп вернулась к своему рисунку.

— Нет, не может. Это в принципе невозможно. Даже если тебе не нравится то, что ты создала, или кто-то другой считает это некрасивым, обещаю, кому-то еще это понравится. — Она перевела взгляд на Руби, которая сейчас смотрела на нее, как зачарованная. — Конечно, чтобы это произошло, тебе нужно делиться своим искусством.

Перегнувшись через стол, она одним пальцем пододвинула отброшенный рисунок вперед.

— Если выбросить его или спрятать, никогда не узнаешь, кому нравится твое искусство, и считают ли его красивым.

Руби хмуро смотрела на свой рисунок.

— Неужели оно не может быть уродливым? — спросила она со здоровой дозой скептицизма.

— Нет, в принципе.

— А что, если я намазюкаю на нем?

— Это называется абстрактное искусство — одно из самых популярных.

— Ой. — Руби наклонилась к рисунку, оценивая свою работу.

Хоуп тоже. На листе были изображены трое. Мужчина, пониже — девочка, а повыше — женщина. В центре лица у мужчины виднелась занятная капля, которая, как предположила Хоуп, было уродливым носом. По меньшей мере, довольно абстрактно, и Хоуп подавила смешок.

— Почему бы тебе не рассказать мне о своем рисунке? — предложила девушка.

Руби поерзала на месте, сев чуть выше и выглядя гордой.

— Ну, это мой папа, — начала она, указывая на мужчину.

Да, это был он: лохматые волосы и все такое.

— Это я. — Она указала на маленькую девочку с косичками. — А это, — ее голос смягчился. — Подожди, еще не готово.

Она снова сгорбилась над рисунком, и сердце Хоуп болезненно сжалось, когда Руби аккуратно подрисовала женщине крылья.

— Это моя мама.

Ком в горле Хоуп перекрыл дыхательные пути, лишив ее дара речи, даже если бы у нее нашлись правильные слова. Что ей сказать шестилетней девочке, которая нарисовала маму-ангела? Хоуп сделала неглубокий, болезненный вдох и почтительно сказала:

— Она прекрасна.

— Да, — согласилась Руби. Затем подняла глаза к Хоуп. — У меня есть ее настоящая фотография. Хочешь посмотреть?

Эмоции момента грозили взять верх, и Хоуп решила выиграть минутку и кивнула. Руби вскочила со стула и побежала по коридору в свою спальню.

Прижав ладонь к глазам, Хоуп глубоко вдохнула и напомнила себе, что для Руби это нормально. Как бы трагично это ни было, ее мама умерла, и ничего другого она о ней не помнит. Девочка делилась своей реальностью, и ей не нужны были эмоции Хоуп, чтобы испытать дискомфорт или печаль, когда ее чувства были совсем другими.

К тому времени, как Руби вернулась в комнату с коробкой, Хоуп уже взяла себя в руки. Руби открыла коробку и достала фотографию. Она вручила ее Хоуп с яркой, гордой улыбкой.

— Это моя любимая фотография, — объявила Руби. — Ее звали Кэрри, и она была красивой, доброй и медсестрой. Папа сказал, что она каждый день помогала спасать жизни. Она работала в больнице в палате, куда людей привозит «скорая помощь».

— В отделение неотложной помощи?

— Да, там.

Хоуп изучила фотографию. Женщина действительно была красива. Длинные темные волнистые волосы ниспадали на плечи, как сейчас у Руби. С широкой улыбкой она держала на руках ребенка.

Как по сигналу, Руби указала на ребенка и сказала:

— Это я.

Улыбнувшись, Хоуп коснулась пальцем милого носика Руби.

— Я так и думала.

Руби вернулась к своему рисунку, но продолжила:

— Все говорят, что я похожа на нее, хотя глаза у меня такого же цвета, как у папы. Но все остальное — мамино. Мне это нравится. — Она посмотрела на Хоуп. — А ты похожа на свою маму?

— Не знаю.

Ответ вырвался на автомате, и хотя это была правда, Хоуп не хотела этого говорить. Чтобы отвлечь обоих, она положила фотографию обратно на стол и сказала:

— Фотография очень красивая, Руби. Спасибо, что поделилась со мной.

Но, конечно, шестилетнего ребенка не так-то просто отвлечь.

— Как ты можешь не знать, похожа ли на свою маму? — Затем она замолчала, склонив голову набок. — Она тоже умерла?

Хоуп напряглась. Она сама начала это, и теперь ей придется выпутываться из ситуации. Для этого она выбрала правду.

— Нет, моя мама жива. — Внезапно в голову ей пришла мысль, о которой она раньше не задумывалась. — Я так думаю. На самом деле я не знаю. Мама, которая меня вырастила, не та мама, которая меня родила.

Руби озадаченно моргнула.

— Меня удочерили, — осторожно сказала Хоуп.

На лице Руби отразилось понимание.

— Я знаю, что это значит! Джека из моего класса усыновили. Он из другой страны, поэтому не похож на своих родителей, но они все равно все любят друг друга. Ты тоже из другой страны?

— Нет. Вообще-то, моя мама — мама, которая меня удочерила — немного похожа на меня. — Настолько, что она цеплялась за это сходство как за главное доказательство того, что она действительно биологическая дочь Одри Морган. — Но свою родную маму я не знаю. Никогда ее не видела. У меня нет ее фотографии.

Помолчав, Руби задумчиво вздохнула и сказала:

— Тебе еще повезло.

Заинтригованная, Хоуп отложила карандаш.

— Почему же?

В искрящихся глазах девочки отражалась душа намного старше ее шести лет.

— Ну, я знаю, что моя мама умерла. И, возможно, твоя мама тоже умерла, но ты нашла другую женщину, которая хотела заботиться о тебе и быть твоей мамой. У меня нет другой женщины, которая хотела бы удочерить меня и стать моей мамой. Есть только я и папа. — Она пожала своими хрупкими плечиками. — И это нормально. Я люблю папу. Но тебе повезло, что у тебя есть еще одна мама, вот и все.

Слова были такими простыми, но вызвали у Хоуп бурю эмоций. Будто Руби сорвала повязку, открыв правду, которую Хоуп скрывала под своим гневом, горечью и стыдом.

Последние пару месяцев она провела, наказывая родителей за то, что они утаили от нее важную правду, чувствуя тяжкое негодование из-за предательства, но реальность была такова, что у нее была мама. Ее желали и приняли в любящую семью. Ни одного дня в своей жизни ей не довелось испытывать такое же чувство потери, что пришлось пережить Руби. И теперь Хоуп окутал другой вид стыда.

Действуя инстинктивно, она притянула девочку в свои объятия. Руби без колебаний забралась к ней на колени.

— Ох, милая, я знаю, что ты скучаешь по своей маме, — сказала она, приглаживая копну волнистых волос, которые Руби унаследовала от матери. — И это совершенно нормально.

Они посидели какое-то время в затянувшейся тишине.

— Папа говорит, что мы должны радоваться тому, что нам даровано, — наконец тихо произнесла Руби.

— Хорошее предложение, — ответила Хоуп, пытаясь представить себе такого человека, как Гейб, радующегося тому, что ему даровано. — И что же есть у тебя?

— Хм. — Наступила задумчивая пауза. — У меня есть замечательный папа. И уютная спальня и много Барби. И лучшие учителя в школе. И моя лучшая подруга берет меня с собой в поход. И…

— И у тебя есть любящая тетя, которая проехала полгорода только для того, чтобы привезти тебе свой знаменитый шоколадный торт с кремом! — прозвучал женский голос позади них, заставив Руби и Хоуп отскочить друг от друга.

Хоуп ахнула от шока и испуга.

Руби ахнула от радости.

— Тетя Лори! — Она помчалась в объятия женщины, стоящей возле открытой двери квартиры.

Хоуп не услышала, как открылась дверь. Должно быть, была слишком поглощена моментом с Руби. Как долго женщина простояла там?

Лори крепко обняла Руби, все время наблюдая за Хоуп резко оценивающими, знакомыми зелеными глазами. Она просканировала Хоуп сверху донизу, не выказав ни единой мысли.

Хоуп предположила, что сестра Гейба старше него, ближе к сорока, стройная и высокая, с аккуратной и практичной стрижкой боб.

Лори выпрямилась, не отрывая взгляда от Хоуп.

— Руби, дорогая, ты познакомишь меня со своей подругой?

Руби повернулась к Хоуп.

— Это Хоуп. Моя няня. Мы рисуем.

Хоуп поднялась на нетвердых ногах и протянула руку Лори.

— Рада познакомиться.

Лори приняла ее руку и крепко пожала.

— Мне тоже очень приятно познакомиться, Хоуп.

Она пошла на кухню, поставила сумки на кухонный стол и достала большой контейнер.

— И как долго вы работаете няней Руби? — спросила она тоном, который мог бы быть небрежным, если бы Хоуп не знала лучше.

Ей собирались устроить еще одно собеседование.

— Уже несколько недель. — Прошло почти два месяца с тех пор, как она начала присматривать за Руби, но интуиция подсказывала ей держать это при себе, пока отношения с сестрой Гейба не прояснятся.

— Любопытно. Гейб ни разу не упоминал, что прежня няня уволилась.

— Ну, эм. — Не зная, сколько можно рассказать, и не желая ввязываться в незнакомую динамику отношений между братом и сестрой, Хоуп остановилась на более двусмысленной правде. — Судя по тому, что я поняла, она была ненадежной, и Гейб оказался в затруднительном положении.

Лори с грохотом поставила на стойку контейнер.

— Господи, помилуй. Только не говорите, что он снова заставлял бедного ребенка сидеть в своем грязном кабинете в баре.

— Эм… — Хоуп потеребила подол свитера. Боже, Лори точно знала, как запугать своим авторитетом старшей сестры. Давно она так не нервничала.

— Мог бы мне позвонить. — Лори фыркнула.

Хоуп понимала, что это не было оскорблением в ее адрес, но все же обнаружила, что расправляет плечи и оборонительно говорит:

— Я была свободна и более чем готова помочь.

Когда Лори посмотрела на нее пронзительным, понимающим взглядом, у девушки вспыхнули щеки.

— Не сомневаюсь, — сказала Лори, заканчивая загружать контейнеры в холодильник, и повернулась, чтобы посмотреть на Хоуп. — Вы миленькая. — Она кивнула в сторону Руби, которая сидела за столом и увлеченно рисовала. — И Руби вы явно нравитесь. Но если думаете, что сможете спасти Гейба от его несчастной участи, подобравшись к нему через его дочь, лучше подумайте еще раз. Поверьте мне. Многие пытались, но все потерпели неудачу.

Хоуп отшатнулась, в шоке приподняв брови. Кем, черт возьми, возомнила себя эта женщина? Ладно, она была заботливой старшей сестрой, но все же…

Сделав осознанный шаг вперед, чтобы показать, что ею не будут помыкать, она перевела взгляд на Лори.

— Я не думаю, что Гейба нужно спасать. Если оставить в стороне проблему присмотра за дочерью, то по тому, что я вижу, он вполне умело справляется со своей жизненной ситуацией и семьей.

Глаза Лори сузились.

Прежде чем она успела сказать что-то еще, Хоуп вскинула подбородок и продолжила:

— Если кто кого и спас, так это Гейб меня. Он дал мне шанс, когда тот был мне нужен. Хорошо обращался со мной и как домовладелец, и как работодатель, и ни разу не произвел впечатления, что он на что-то не способен.

«И все это правда», — уверила она себя. По крайней мере, Гейб Уолш совсем не нуждался в спасении. Он всегда полностью контролировал ситуацию. К ней пришло воспоминание о том, как легко она распалась в его объятиях. Даже в их страстном единении в ванной, это Хоуп потеряла самообладание, а не Гейб.

— Что ж, — сказала Лори, несколько удивленно глядя на Хоуп, возможно, даже немного впечатленная. — Думаю, мне пора.

Хоуп скрестила руки на груди и кивнула, надеясь казаться более уверенной, чем себя чувствовала.

Коротко кивнув, Лори забрала пустые сумки и направилась к двери, остановившись, чтобы поцеловать Руби в макушку.

— Горошинка, в холодильнике стоит шоколадный торт с кремом размером с голову твоего папы, а еще лазанья.

Лицо Руби расплылось в возбужденной улыбке.

— Вкуснотища, мои любимые. Спасибо, тетя Лори. — Она потянулась, чтобы обнять тетю, которая ответила ей теплыми объятиями.

Всякое недовольство Хоуп рассеялось из-за очевидного проявления любви между ними. Лори всего лишь пыталась защитить свою семью, и Хоуп не могла упрекнуть ее в этом.

— Поделись с папой, ладно? — Бросив взгляд на Хоуп, Лори добавила: — И с Хоуп тоже. — Затем, еще раз поцеловав племянницу, сердечно сказала: — Люблю тебя.

А затем исчезла за дверью так же тихо, как и появилась.