Спустя несколько недель наступил март, а Хоуп все еще не ушла. Конечно, нет. Она собиралась, даже планировала сказать Гейбу, но, в конце концов, не сделала этого.

Правда заключалась в том, что она наслаждалась временем не только с Руби, но и с Гейбом. За последние несколько недель она постепенно узнала его лучше, и не только такие очевидные вещи, как его способность выживать примерно на четырех часах сна и трех литрах кофе в день, но и другие мелочи. Например, дома он, похоже, не любил носить носки, ежедневно перед работой поднимал тяжести в домашнем мини — спортзале, поэтому ко времени ее прихода, он только выходил из душа, источая опьяняющий аромат кедра, свежести и мужчины.

У них вошло в привычку большую часть вечеров сидеть вместе за маленьким обеденным столом и болтать, пока Гейб с жадностью поглощал остатки ужина, которые она для него сохраняла. Вот почему она теперь знала, что он не любил картофельную кожуру и оставлял ее печально пустой каждый раз, когда она готовила печеный картофель. Иногда она готовила его специально, потому что наблюдая за тем, как он тщательно выковыривает мякоть, а затем стонет от того, как ему вкусно, вызывало у нее необъяснимое удовольствие.

Хоуп обнаружила, что он фанат баскетбола и каждый вечер перед сном просматривал самые яркие моменты НБА, независимо от того, насколько поздно возвращался домой.

На ней даже начало сказываться его пристрастие к рок — музыке 90 — х, и теперь она уже не раз ловила себя на том, что напевает в душе «Wonderwall».

Но сколько бы нового она ни узнавала о нем каждый день, больше всего ее умиляла та нежность и преданность, которую он питал к своей дочери. Его защитная любовь к Руби растопила ее сердце. Настолько, что она начала забывать в чем смысл ее ухода.

Кроме того, произошедшее с Гейбом в ванной больше не повторялось, и он не подавал никаких намеков на повторение. Будто они заключили молчаливое соглашение о том, чтобы не обсуждать и не пытаться ничего воссоздать. Насколько сильное влечение ни продолжало бы бурлить между ними, оба успешно его игнорировали.

К утру субботы Хоуп смирилась с тем, как обстоят дела, убежденная, что это к лучшему. Большую часть утра она рисовала и теперь рассматривала цвета, сталкивающиеся на холсте. Насыщенные зеленые и коричневые оттенки смешивались с желтыми пятнами там, где падал свет. Розовый, фиолетовый и синий придавали картине акцент.

Хоуп представлялась прогулка по лесу. Ее путь шел к свету за его пределами. Картина говорила о вере, доверии и надежде. Обо всех недостижимых для нее чувствах.

Почему все не могло быть так просто? Следовать по тропе и выйти на красивый, красочный, ароматный и мягкий луг. Все свое детство она провела на таком лугу. Идеальном и безопасном. Невинном и уютном.

Когда она узнала об удочерении, ее первой реакцией был шок. Сразу за ним последовали обида и унижение. Ее мир разлетелся на куски. Ее луг был уничтожен.

Посмотрев на часы, она увидела, что уже 14:00. Скоро ей нужно быть у Руби. Вытерев руки тряпкой, она пошла в спальню переодеться. На ее прикроватном столике судорожно вибрировал телефон. Взглянув на экран, она увидела мелькнувшую надпись: «мама».

Когда — то давно у них с Одри были завидные отношения матери и дочери, но слова кузины на вечеринке по случаю ее шестнадцатого дня рождения заставило Хоуп сомневаться во всем. К тому времени, когда в прошлое Рождество она подарила родителям набор для ДНК — теста, близость, которую она когда — то разделяла с матерью, уменьшилась. Тест был лишь формальностью. Последним гвоздем в крышке гроба.

Но именно этот гвоздь причинил больше всего боли ее родителям. Опустошение на лице Одри, когда она развернула упаковку и увидела тест, и слезы, которые тут же навернулись у нее на глазах, когда Хоуп сказала: «Я хочу знать, откуда я родом» — это было достаточно ужасно и неловко, чтобы заставить Хоуп поверить, что с того момента, возможно, уже ничего не вернуть.

Да, она прекрасно справилась с тем, чтобы испортить Рождество и развалить свою семью. Но, черт возьми, разве она не имела права знать о себе? Осознание того, что от нее так долго скрывали правду, создавало ощущение, что это какая — то грязная тайна. Будто она была грязной тайной, и это знание налипло на нее пятном.

Хоуп смотрела, как гудит телефон, пока тот не замолчал. Она давно не отвечала на мамины звонки.

Когда она надела джинсы и свитер, жужжание возобновилось. А если бы вибрация звонка сопровождалась прикрепленными смайликами, то это было бы красное, сердитое лицо.

На экране вспыхивало имя Джоэла. Чудесно. Когда она не ответила маме, та, должно быть, позвонила ему. Снова.

Она не могла игнорировать брата, который не раз рисковал ради нее всем, поэтому Хоуп собралась с духом и нажала «ответить».

— Мама пытается тебе дозвониться, — прорычал Джоэл вместо приветствия. В его голосе звучало раздражение. Усталость. Недовольство. Беспокойство. Все как обычно.

— О, да? — ответила Хоуп самым невинным голосом.

— Хоуп, — процедил Джоэл сквозь стиснутые зубы. — Ты же понимаешь, что дальше я так продолжать не могу? У меня слишком много дел, чтобы еще быть посредником между тобой и мамой.

На нее обрушилось еще больше чувства вины. Она знала, как занят Джоэл. Всю свою жизнь его готовили к тому, чтобы возглавить «Морган Констракшен», а теперь, когда отец постепенно отходил от дел, брат вступал в эту роль. Честно говоря, сейчас он почти сидел во главе. Папа мечтал увидеть у руля Джоэла и Хоуп, но она разрушила его мечту, когда на прошлое Рождество отвернулась от престижной должности и шикарного кабинета, который занимал ее отец.

Итак, теперь все карты были у Джоэла в руках, включая и ее, и хотя он был более чем компетентным игроком, она знала, что было бы несправедливо продолжать бросать его в костер ее личного кризиса с родителями.

— Она хочет поговорить с тобой о гала — концерте по сбору средств для больницы, — продолжил Джоэл. — Ты забыла о нем?

Конечно, нет. В этом ежегодном мероприятии ее семья принимала участие многие годы.

На заднем плане Хоуп услышала, как к брату кто — то обращался, вдалеке звонил другой телефон, шуршали бумаги. Он был на работе и, вероятно, по уши в делах, но все же нашел время позвонить ей. Джоэл никого не игнорировал. Ни маму, ни сестру, ни свою ответственность. Это было не в его характере. Он был Морганом до мозга костей.

И он был прав. Она не могла игнорировать обязательства помочь больнице.

— Хорошо, — сдалась Хоуп. — Я ей позвоню.

— Могу ли я на это рассчитывать?

Ой.

— Да, можешь, — резко ответила Хоуп.

— Хорошо, — последовал столь же резкий ответ. — Хоуп, нам нужно разобраться с этой ситуацией. Это не может быть концом нашей семьи. Я этого не допущу.

И на этом он повесил трубку.

Слова Джоэла повисли в воздухе. Ей не нравилось то, что его возмущал ее способ справиться с ситуацией. Не нравилось, что он был готов двигаться дальше, а она — нет.

Она пролистала список контактов до номера мамы.

Одри ответила после первого гудка.

— Милая? — спросила она мягким, неуверенным голосом.

Милая. Л асковые слова Одри использовала в адрес Хоуп всю свою жизнь. Было тяжело их слышать, потому что всякий раз сердце Хоуп сжималось от множество сложных эмоций, вызывая дискомфорт и смущение. Именно поэтому она избегала ее телефонных звонков.

— Да, мам. Это я. Извини, я пропустила твой недавний звонок. — И последние дюжины перед ним.

— Как у тебя дела? — В другой жизни Одри Морган точно знала бы, как дела у ее дочери. Сейчас она даже не знала, была ли у Хоуп простуда.

— Хорошо, — ответила Хоуп, а через мгновение добавила: — Я устроилась на работу.

— О, милая, это чудесно! Это та маркетинговая фирма, в которой ты недавно проходила собеседование? — Наступило короткое молчание, прежде чем она призналась: — Джоэл упоминал, что ты подавала заявление.

Конечно, он упоминал.

— Эм, нет.

Хоуп села на кровать, чувствуя неловкость и ненавидя это. Она еще никому в семье не призналась, что отклонилась от ожидаемого пути в сфере бизнеса, каким бы временным это ни было.

— Это больше относится к сфере ухода за детьми. Я присматриваю за маленькой девочкой, чей отец — одиночка работает допоздна.

Она закусила губу и ждала, когда последует тишина, наполненная разочарованием. К ее крайнему удивлению, этого не произошло.

— О, как чудесно! — взволнованно воскликнула Одри. — Ты очень хорошо ладишь с детьми, Хоуп, у тебя прирожденный талант.

Она не была уверена, почему это удивило ее. Мама никогда не судила никого за выбор карьеры. Тем не менее, Хоуп всегда испытывала сильное давление, связанное с семейным бизнесом, а должность няни была настолько далека от родительских ожиданий, что она не была уверена в маминой реакции. П охвалы она никак не ожидала.

З астигнутая врасплох, Хоуп даже не успела подумать, как начала открываться.

— На самом деле, мне очень нравится. Руби милая и творческая. В сегда участвует в любом занятии, которое я предлагаю. А ее отец, Гейб, ну, он…

Какой? Горячее, чем ад? Невероятно сексуальный? Все более неотразимый?

— Он тоже замечательный. Щ едрый и добрый. — Н а мгновение она замешкалась, а затем призналась: — Такое чувство, что я не заслуживаю этого.

— О х, милая, конечно, заслуживаешь! — воскликнула Одри. — Т ы — подарок для любой семьи. Поверь мне, я знаю. Я…

Она замолчала и прерывисто вздохнула.

— И я знаю, что между нами было… — мамин голос дрогнул, заставив сердце Хоуп неприятно сжаться. — Напряженно, но я надеюсь, что ты знаешь, что несмотря ни на что, ты — благословение в нашей жизни. Так что поверь мне, когда я говорю, что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего.

Слезы защипали глаза, и Хоуп яростно сморгнула их. Она очень давно не разговаривала с мамой лично и до этого момента не осознавала, как сильно по ней скучала. Ей не хватало неизменной поддержки и одобрения, но боль от обмана родителей все еще горела очень ярко. Ей хотелось о стольком спросить маму, о чем она так и спросила на Рождество, например: «Почему вы мне не говорили?» или «Почему моя чертова кузина знала, что меня удочерили, а я нет?». Тогда она не спросила потому, что боялась ответов. Теперь избегала спрашивать потому, что не была готова противостоять эмоциям, которые вызывали эти вопросы или ответы. Вместо этого она сменила тему.

— Итак, Джоэл сказал, что ты хочешь обсудить гала — концерт?

— Верно. — Одри прочистила горло. — Ты же приедешь, да? Т ы ни разу не пропускала ни одного благотворительного вечера.

Хоуп прижала два пальца к виску и потерла его в попытке избавиться от надвигающейся головной боли. М ама организовывала ежегодный сбор средств для больницы, и Хоуп всегда поддерживала как это дело, так и свою семью. Последние несколько лет она произносила приветственную речь и знала, что от нее снова этого ждут.

Вот только до гала — концерта оставалось шесть недель, и в этом году она надеялась не поехать туда. Точнее, она надеялась вообще не возвращаться домой. Ей по-прежнему требовалось … пространство.

— Ну, мама…

— Хоуп, — прервала ее мама. — Ты должна приехать. Ты не можешь не присутствовать там.

— Просто я только что приступила к новой работе, и сейчас не лучшее время уезжать, и…

Она сделала паузу, вспомнив слова Джоэла. Как она превратилась из той, кому причинили боль, в ту, кто ее причиняет? Головная боль теперь превратилась в полноценный рев.

— Я приеду, мама, — наконец выдавила она. — О бещаю.

Примерно через две минуты после того, как они завершили разговор, телефон завибрировал от входящего сообщения. Перевернув его, она прочитала:

Джоэл: Ты приедешь на этот гребаный вечер, даже если мне придется тащить тебя туда самому.

Три пузыря зловеще зависли на экране, а затем исчезли, забрав с собой все, что он собирался сказать.

Потому что больше говорить было нечего. Она уже знала о его чувствах. Ей придется принять решение: либо простить и жить дальше, либо уйти и потерять единственную семью, которую она когда — либо знала.

П осле Рождества Хоуп бесчисленное количество раз хотелось смириться, заставить сердце подчиниться и забыть, что родители скрывали от нее факт удочерения, до тех пор, пока она, по сути, не заставила их открыться. По крайней мере, ей хотелось притворяться, пока она не добьется успеха, и просто жить так, будто это не имело большого значения, пока, возможно, однажды так и не станет.

Ей не нравилось выглядеть злодейкой, несправедливо затаившей обиду. Но боль, которую она чувствовала всякий раз, когда думала о том, что они могли бы ей рассказать, было невозможно остановить, как мчащийся под откос поезд, которого не остановят никакие тормоза, как бы она ни пыталась на них жать. Каждый раз, когда она думала об этом, ее сердце чертовски болело.

Откинувшись на кровать, она накрыла подушкой лицо и застонала. В ее сердце бушевала буря сомнений и неуверенности — а еще боль и чувство вины.

* * *

Ровно в 15:00 Гейб услышал стук в дверь, и — как у одной из собак Павлова — его сердцебиение резко ускорилось, как у чрезмерно взволнованного щенка.

К сожалению, так происходило каждый чертов день, когда Хоуп приходила присматривать за Руби. Он чувствовал себя, как подросток с влажными ладонями на свидании со своей возлюбленная. Печальное зрелище. И захватывающее. И, как он понял, открыв дверь, он каждый божий день с нетерпением ждал 15:00.

Как всегда, Хоуп была великолепна в своей утонченно — царственной манере, и ему пришлось приучить свое тело не проявлять внешних реакций. Она прекрасно выглядела в своем наряде, о такой девушке он даже не мог и мечтать: солнечно — золотистые волосы падали ей на плечи, а губы блестели от чего-то, что вызывало у него желание наклониться и лизнуть их. Она выглядела аппетитно.

Однако сегодня что — то было не так. Ее темно — карие глаза были темнее обычного, мятежными, и она не улыбалась. Гейб мог бы и не заметить ее слегка сдвинутые брови, но, поскольку он замечал в ней все, то видел напряженные морщинки, портившие ее обычно безупречные черты.

— Что случилось? — потребовал Гейб.

— Ничего, — ответила она как обычно, пытаясь пройти мимо него в квартиру.

— Черта с два. Что случилось? — Если ей кто — то причинит боль, он…

Руби выбрала этот момент, чтобы промчаться по коридору и затормозить перед ними.

— Хоуп! Идем, посмотришь, что я сделала в своей комнате. Я выставила всех своих Барби. — Дочь потянула Хоуп за руку. — Идем, ты можешь быть той, кто похожа на тебя!

Не отрывая глаз от Хоуп, Гейб присел перед Руби.

— Детка, мне нужно кое о чем поговорить с Хоуп. Возвращайся в свою комнату, а я пришлю ее, когда мы закончим. Хорошо?

Руби переводила взгляд с него на Хоуп. Затем, пожав плечами, побежала обратно к себе. Гейб поднялся и обхватил подбородок Хоуп, поднимая его так, чтобы она посмотрела на него.

— Поговори со мной? — попросил он, на этот раз сохраняя мягкость в голосе.

Девушка попыталась опустить взгляд, но Гейб крепко держал ее за подбородок, чтобы она не могла от него отстраниться. Он знал, как хорошо она умеет скрываться, избегать или отвлекать внимание в зависимости от ситуации. Он много раз видел, как она это делала. И много раз позволял ей это. Но сегодня она выглядела разбитой, и он не собирался позволять ей оставаться наедине с тем, что ее беспокоило.

— Правда, Гейб, это пустяки.

Ему нравилось, когда она произносила его имя. Настолько интимно и тепло, словно связь, которая возникла между ними, была реальной.

— Сумасшедшие семейные дела, — добавила она. — Вот и все.

— Твоя семья не может быть более сумасшедшей, чем моя, Хоуп. — Ему с трудом верилось, что Морганы могут быть сумасшедшими. Но он не стал настаивать и сказал: — Поверь мне, в сумасшедших я разбираюсь. Итак, рассказывай. Что стряслось?

Хоуп закатила глаза и выдохнула.

— У меня состоялся телефонный разговор с мамой. Все прошло не так хорошо. Потом брат прислал мне сообщение, где отругал и заставил почувствовать себя колоссальной засранкой, так что… — Она пожала плечами, будто это было пустяком, но он видел, что это причиняло ей боль. — Сам знаешь. О бычное дело.

— На самом деле, не знаю, — возразил Гейб, глядя ей в глаза. — Ты мало рассказывала о своей семье.

Это напомнило ему, как много он хотел узнать о ней. Эти крохотные моменты до и после смены не давали ему достаточно времени с ней. И самое страшное то, что он хотел проводить с ней больше времени. Гораздо больше.

Он погладил ладонями ее руки, наслаждаясь ее дрожью от его прикосновений. Да, между ними все еще что — то было. Чего они оба хотели, и от чего он не собирался отказываться. Но сейчас для этого было не время, особенно когда Хоуп явно все еще не оправилась от слов матери и брата.

— П оговори со мной, Хоуп. Расскажи подробно, что случилось.

Затем она взглянула на него своими бездонными карими глазами, столь переполненными эмоциями, что Гейбу казалось, что он мог бы стоять здесь и разгадывать их часами. Она уже открыла рот, и он был уверен, что сейчас она что — то скажет, откроется ему, как никогда раньше.

Но, конечно же, Руби выбрала именно этот момент, чтобы еще раз выбежать из своей комнаты и прервать их.

— Ребята, вы закончили разговор? — потребовала она, нетерпеливо постукивая ножкой.

Хоуп рассмеялась, ее глаза потеплели, и она повернулась от Гейба к Руби.

— Я вся твоя, — сказала она, отходя от него. Но, идя по коридору вслед за его дочерью, оглянулась через плечо и сказала: — Спасибо.

— За что? — Он ничего не сделал; она не дала ему шанса.

Хоуп пожала плечами.

— За заботу, — объяснила она, прежде чем исчезнуть в спальне, чтобы поиграть с его дочерью в Барби.

Покачав головой, он направился в свою комнату, чтобы сменить одежду отца на форму бармена. Он не знал, сможет ли когда — нибудь понять женщин, и сомневался, что хотел понять многих, но когда дело касалось Хоуп Морган, ему становилось все труднее и труднее притворяться, что ему она не интересна. Он хотел знать, что ею движило, что заставляло ее смеяться и плакать, что возбуждало — это он очень хотел знать — он хотел узнать настоящую Хоуп Морган.

И он не хотел этого от женщины со времен Кэрри.

Понимание того, что это означает, чертовски страшило, и Гейб не был готов глубоко копаться в эмоциональных последствиях своих растущих чувств к Хоуп. Поэтому, вместо того чтобы останавливаться на достигнутом, он отбросил все мысли о ней на задворки своего сознания и снял футболку, которую носил весь день. Надев черную футболку с эмблемой «Боуи», он напомнил себе, что его приоритетом является Руби, и если он продолжит сосредоточиваться на ней, то будет в безопасности от любой угрозы, которую Хоуп Морган представляла для его сердца. И для его души.