КОННЕКТИКУТ, НАШИ ДНИ
«Где Сторми?»
Не желая пока открывать глаза, я протянул руку через кровать и наугад похлопал по пустому матрасу. Это было неожиданно. Сторми не из тех, кто встаёт без меня рано утром, и, заподозрив неладное, я всё-таки открыл глаза и приподнялся с кровати.
— Что за чёрт? — Я резко сел, мгновенно проснувшись, затаив дыхание, и ошеломлённо оглядел комнату, в которой не спал более пяти лет.
«Это не моя комната, — подумал я, вспоминая экскурсию, которую Мелани устроила нам буквально накануне. — Это комната Дэнни».
Но это была не комната малыша, а моя. Всё выглядело так, как много лет назад. Задняя сторона двери, изрисованная моими каракулями. Комод, заваленный чёрными толстовками и чёрными джинсами. Шкаф, распахнутый, с кучей альбомов для рисования внутри. Пол, не заваленный игрушками, а усыпанный грязным бельём, которое я так и не успел постирать, и коробкой фломастеров, которую я, видимо, когда-то опрокинул.
«Я сплю. Конечно, я сплю, и конечно, мне снится это место. Такое часто бывает. Но почему всё ощущается настолько реальным?»
Я спустил ноги с кровати и медленно прошёл по потёртому ковру к зеркалу у двери. Оно было целым, не разбитым, как я его оставил, но на моей голой груди и руках отчётливо проступали асимметричные линии паутины чёрной вдовы — тату, которое я набил за время жизни в Салеме. И хотя я не понимал, почему это показалось мне странным во сне, я склонил голову в замешательстве, когда до носа донёсся запах жареных яиц.
«Сторми? — Но Сторми не готовила, и я рассмеялся. — Наверное, поэтому я и понял, что это сон».
На мгновение я задержался у двери, позволяя себе полюбоваться тем старым рисунком. Для шестнадцатилетнего парня без какого-либо художественного опыта он был неплох. Тот мальчишка тогда испытывал такую боль и тоску, он был так потерян, переживая бурю, в которой не знал, как выжить. Но он справился — и каким-то образом нашёл убежище. В городе, с которым он себя отождествлял. В сердце женщины, которая не оставила ему выбора, кроме как ответить ей взаимностью. Тот парень тогда не знал, что делать, кроме как терпеть издевательства проливного дождя, уклоняться от молний и дрожать от чудовищного раската грома. Но...
— Мы справились, — пробормотал я, обращаясь к двери, к тому испуганному маленькому паучку под злыми тучами, молниями и ливнем. — Не всё в порядке, но мы — в порядке.
Затем, следуя за запахом яиц, я открыл дверь, наполовину ожидая увидеть кровь Томми, всё ещё окрашивающую ковёр в коридоре. Но её не было, и я обрадовался, понимая, что это будет один из тех хороших снов. Они случались нечасто, но я был благодарен, когда такое происходило.
Я сбежал вниз по лестнице, чувствуя себя легче и счастливее, чем за последние месяцы, гадая, действительно ли на кухне Сторми. Или, может, мама… Боже, сколько же времени прошло с тех пор, как она мне снилась, и как же я хотел, чтобы она мне приснилась. Может, это даже папа или Мелани — два человека, которые почти не появлялись в моих снах. Волна восторга вскипела во мне, вырываясь наружу, когда я ворвался через столовую к дверному проёму кухни.
Но там никого не было, никто не стоял у плиты, хотя яйца шипели на сковороде. Я оказался в заброшенном доме; здесь был только я, и радость, которую я только что испытывал, быстро испарилась, оставив после себя лишь панику.
Повернувшись на месте, я оглядел остальную часть кухни, коридор, ведущий в подвал, и вход в столовую, и начал бормотать:
— Что за…
— Блин, блин, блин.
Я быстро повернулся к коридору, где дверь в ванную была распахнута, и оттуда выбежал последний человек, которого я ожидал увидеть, спеша обратно к плите. Люк поймал мой взгляд и приподнял уголок рта в небрежной, кривой улыбке.
— Эй, Чарли. Можешь подать мне лопатку?
— Э-э… — запнулся я, чувствуя, как в горле образовался тяжёлый, огромный ком. — Д-да, конечно.
Я не был готов встретиться с ним лицом к лицу, даже если это было только во сне, но не мог оторвать от него взгляда, пока тянулся за любимой лопаткой нашей мамы из подставки для кухонных принадлежностей. Я протянул её Люку, заметив, как дрожит моя рука. Почему я его боялся? Почему мне хотелось, чтобы это был кто-то другой? Неужели я думал, что он на меня злится?
— Спасибо, дружище. — Люк посмотрел на сковороду, затем быстро перевёл взгляд на мои широко раскрытые глаза. — Можешь перестать так на меня смотреть? Господи. Ты меня чертовски пугаешь.
Я быстро моргнул и отвёл взгляд в никуда.
— П-прости. Я просто… э-э…
— Не ожидал увидеть меня за готовкой? Да, ну, хочешь верь, хочешь нет, но тюрьма умеет прививать навыки, которых у тебя раньше не было. Так что, в общем, я хочу сказать вот что, — он развёл руки в стороны и указал на себя, — теперь я — бог домашнего очага.
Я прислонился к столешнице, крепко вцепившись в край, чтобы не потерять равновесие, и уставился на шипящую сковороду, пока он продолжал мешать яйца.
— Э-э, ну…
— Чарли, послушай. — Люк выключил конфорку и достал тарелку из шкафчика над плитой. Яйца бесцеремонно шлёпнулись на тарелку, а сковорода с грохотом опустилась обратно на плиту. Затем Люк схватил вилку, лежавшую рядом со мной на столешнице, и ткнул ею в мою сторону. — Ни один из нас не знает, сколько у тебя здесь времени, так что не стоит тратить его на то, чтобы ты спотыкался о свой чёртов язык, ладно?
— З-здесь? — Я покачал головой, нахмурившись. — О чём, чёрт возьми, ты говоришь? Я сплю. Это сон, и…
— Да-да, конечно, как скажешь. Пойдём. — Люк жестом пригласил меня следовать за ним. — Пойдём со мной.
Люк поспешил мимо меня с тарелкой яиц в столовую, отодвинул свой обычный стул и плюхнулся на него. Я медленно обошёл стол и занял своё место напротив него, пока он энергично посыпал яйца солью и перцем. Как раз когда я собрался сесть, он сердито выругался и бросил вилку на стол.
Я вздрогнул и спросил:
— Ч-что?
— Забыл чёртов кетчуп. — Он оглянулся через плечо на кухню, затем снова посмотрел на меня. — Эй, ты всё ещё стоишь. Можешь принести его для меня?
— А, да. Конечно.
В этом сне было что-то не так. Что-то странное в этом взаимодействии. Всё было таким реальным, таким обыденным. Пол твёрдо держался под ногами, а бутылка кетчупа была прохладной в моей руке, когда я достал её из холодильника. Яйца на тарелке Люка пахли так же реально, как те, что я готовил для Сторми и себя почти каждый день, а сам он был точно таким, каким я его помнил. Если бы не знал наверняка, я бы подумал, что вовсе не сплю. Как будто прыгнул в машину времени и отправился в путешествие назад, в прошлое, восемь лет назад, до того, как Люка арестовали и навсегда изменили наши жизни — снова.
Я смотрел на брата, пока он с аппетитом отправлял в рот очередной кусок яиц, теперь уже политых кетчупом, и отчаянно желал, чтобы это не было сном.
С полным ртом Люк посмотрел на меня и сдвинул густые брови.
— Что?
Я сглотнул подступившие слёзы, прежде чем сказать:
— Я просто очень рад тебя видеть.
— Ага, — Люк кивнул и воткнул вилку в яйца. — Я тоже рад тебя видеть. Я скучал по тебе.
— Я тоже скучал по тебе.
Он покачал головой, откусывая ещё кусок.
— Но послушай, я не хочу, чтобы ты винил себя за то, что не вернулся раньше, ладно? Ты не нарушал никаких обещаний, данных мне. Ты сказал, что вернёшься, когда приведёшь мысли в порядок, и ты вернулся. Ты просто не знал, что меня уже не будет, — фыркнул Люк, жуя, а затем разразился звонким смехом. — Ладно, будем честны. Эта девчонка… Сторми? Она привела твои мысли в порядок. Но… — он указал на меня, погрозив пальцем, — ты позволил ей это сделать. Вот что важно. Ты не сбежал.
— Она тоже не сбежала, — тихо ответил я.
— Да, я знал, что она не сбежит, — пробормотал он себе под нос, ухмыляясь и отправляя в рот очередную порцию еды.
Я откинулся на спинку стула.
— Что?
— О, да ладно, Чарли, — рассмеялся Люк. — После всего, что ты теперь знаешь, ты правда думаешь, что это было только между тобой и ней?
Я ссутулился на стуле.
— Я не...
— Ты меня убиваешь. — Он вытер руки о штаны, откинулся назад и уставился на меня с насмешливым блеском в глазах. — Ветер, дружище. Каждый раз, когда ты сомневался в чём-то или был готов ей отказать, был ветер — он дул и подталкивал тебя к ней. И эти чёртовы птицы. Я знаю, ты замечал этих чёрто…
— Я не...
— Ой, да херня полная. — Люк громко рассмеялся, скрестив руки и улыбаясь так, будто никогда не был счастливее. Чёрт, от этого и мне стало радостно. — Ты знал, Чарли. Не говори мне, что не знал. Ты всё знал с самого начала, что что-то тут не так. Ты знал, что я ушёл, и знал, что я был рядом, — он раскинул руки, обводя взглядом всю комнату, — везде. Ты не хотел этого признавать, не хотел произносить это вслух, даже самому себе, но... — Люк наклонился к столу, сложив руки на его поверхности. Его глаза встретились с моими с большим сочувствием, чем я мог вынести. — Ты знал. Ты всегда знал.
В его голосе не было ни единого вопроса, только факты, и я тонул, борясь с желанием глотнуть воздуха, пока смотрел ему в глаза. Слишком боялся отвести взгляд. Слишком боялся, что он исчезнет. Слишком боялся остаться без него в этом проклятом доме хоть на секунду дольше.
— Помни, я знаю тебя, Чарли, — тихо сказал Люк. — Я не лгу тебе, и ты не лжёшь мне. Верно?
Я ощущал каждое движение мышц в горле, когда сглотнул, прежде чем хрипло выдавить:
— Верно.
— И я знаю, что ты знал.
Единственная непослушная слеза скатилась по моей щеке, а губы разомкнулись, произнося два самых ядовитых слова, которые я когда-либо произносил:
— Я знал.
— И всё равно ты упорно твердил, что тебя преследует Томми. — Люк закатил глаза, покачал головой и громко рассмеялся. Забавно, но я никак не мог заставить себя присоединиться к нему.
— Я не хотел, чтобы это был ты, — сердито признался я, и резкость в моём голосе была настолько сильна, что оборвала его смех и заставила лицо посерьёзнеть.
— Нет, — глубоко вздохнул Люк и кивнул. — Я понимаю. Но… — Он прочистил горло и улыбнулся — немного самодовольно и очень довольно. — Всё в порядке. Ты больше не один. С тобой всё хорошо.
Я недоверчиво фыркнул, наконец оторвав взгляд от него, поднял глаза к потолку и покачал головой.
— Со мной никогда не будет всё хорошо, Люк. Я не могу пройти через всё то дерьмо, через которое мы прошли, и остаться в порядке. Я не могу… — В горле образовался ком, я с трудом сглотнул, подбородок задрожал, а глаза наполнились слезами. — Я-я не могу потерять тебя и быть в порядке.
— Может, не прямо сейчас. Но будешь. Она об этом позаботится.
Она. Сторми. Даже сидя напротив брата в этом странном полусне-полуреальности, я ощутил, как тоска сжимает сердце. Я знал, что проснусь и буду с ней. Чёрт, знал, что прямо сейчас она лежит рядом со мной и спит. Но я всё равно по ней скучал.
— Она мне очень нравится, Чарли. Она создана для тебя, дружище. Боже, как жаль, что я не смог с ней познакомиться.
— Ну, ты бы смог, если бы не умер.
Он улыбнулся.
— Да, знаю. Но, эй, всё в порядке. Со мной всё хорошо. С тобой тоже, несмотря на то, во что ты хочешь верить. Всё хорошо. И, знаешь, учитывая всё, что с нами случилось, это чертовски удивительно.
Я не был уверен, что всё хорошо. Как это могло быть? Он умер. Люк оставил жену и троих детей, которые вряд ли его запомнят. Он ушёл прежде, чем я успел сдержать обещание вернуться. Всё это дерьмо, вся эта боль и горе, а он утверждал, что всё хорошо. Это меня бесило. Меня бесило, что он мог быть доволен своей смертью. Это бесило меня даже больше, чем когда он загубил свою жизнь и оказался за решёткой. Потому что это было эгоистично. Это было так чертовски эгоистично… но ведь таким и был Люк, не так ли? Он всегда был эгоистичным ублюдком. Он заботился только о своих демонах, своих пороках, своей злости и неспособности контролировать себя, о своих...
— Ты тратишь время, Чарли. Сосредоточься.
Сквозь красную пелену ярости, поглотившую меня, я встретился взглядом со своим мёртвым братом. Мои глаза, я был уверен, отражали всю мою бушующую ярость, но его взгляд был мягким и понимающим, хотя и строгим. Это ничуть не умерило моего гнева. Наоборот, только подлило масла в огонь.
— Боже, пошёл ты на хер, Люк.
Он кивнул, позволяя мне изрыгать гнев с раздражающей терпеливостью — словно какой-то новообращённый евангелистский святой, который обрёл мир и остаётся равнодушным к богохульству других.
— Ты можешь чувствовать то, что хочешь, но…
— Нет, серьёзно, иди на хер.
Я покачал головой, опустив взгляд на тарелку перед ним и остатки яичницы.
— Пошёл ты за то, что бухал. Пошёл ты за то, что оттолкнул Мелани. Пошёл ты за то, что просто существовал вместо того, чтобы бороться за неё. Пошёл ты за то, что убил Ричи. Пошёл ты за… за… за…
Я поднял руки, вцепился в волосы и дёрнул, когда низкий, первобытный стон прорвался из моего сдавленного горла. Мои руки с грохотом упали обратно на стол, заставив зазвенеть его тарелку и вилку.
— Пошёл ты за то, что ушёл. Пошёл ты за это больше всего. Все эти люди… твоя жена, твои дети — твои долбанные дети, Люк! У тебя есть чёртовы дети, и ты их бросил! Ты оставил их без отца — точно так же, как мы с тобой остались без родителей, но мы-то хотя бы их помним. У нас хотя бы было что терять, о чём грустить, за что держаться, а они? Твои дети? Чёрт возьми, Люк, они никогда тебя не узнают. Они не будут помнить тебя так, как помню я. Как помнит Мелани, и…
— А ты когда-нибудь задумывался, что, может быть, это и к лучшему?
Я нахмурил брови, наклонил голову и посмотрел на него через стол.
— Что?
Он сложил руки на столе и небрежно пожал плечами. Похоже, времени у нас оказалось больше, чем я думал.
— Ты когда-нибудь думал, что, может, это к лучшему — что им не придётся помнить своего отца-убийцу, гниющего в тюрьме? Ты когда-нибудь думал, что, может, лучше, если я буду жить в историях, которые расскажут им ты и их мать, а не в ограниченных телефонных звонках и разрешённых свиданиях?
Я сглотнул и медленно покачал головой.
— Думаю, истории лучше, чем ничего, это да. Но я не считаю, что они могут сравниться с настоящим. Истории не могут обнять тебя. У них нет голоса, прикосновения, тепла. Так что ещё раз, пошёл ты на хрен за то, что ушёл. Я никогда не смогу с этим смириться, чтобы было ясно. В этом нет ничего хорошего, что бы ты ни думал.
Люк поджал губы в тонкую линию, и его лицо омрачила глубокая печаль. Морщины на лбу и в уголках глаз стали заметнее, словно прибавив ему несколько лет в этом небесном свете, наполнявшем столовую. И тогда мне стало ясно, что, возможно, всё это «у нас всё хорошо, всё в порядке» было просто игрой. Возможно, это то, что Люк должен был говорить себе, чтобы смириться с тем, как сложилась жизнь — его, моя, наша общая. Возможно, он считал, что должен сказать это мне, чтобы я смог двигаться дальше. Чёрт, может, именно это мне и стоило начать говорить себе, чтобы пережить следующий день и следующий, пока эта новая, жгучая, ужасная боль не сольётся воедино со старыми.
Может, мне просто стоит проснуться и покончить с этим.
Может, мне снова нужно сбежать.
— Я никогда не перестану сожалеть, Чарли, — ответил он тихо и хрипло. — Я не стану говорить, что поступил бы иначе, потому что теперь это не имеет значения. Не стану говорить, что о чём-то жалею, потому что это тоже не имеет значения. Но я хочу, чтобы ты знал: я сожалею. Чего бы это ни стоило, я сожалею.
Я пожал плечами, чувствуя, будто мои плечи стали на пятьдесят фунтов тяжелее, чем когда-либо прежде.
— Теперь это не имеет значения, — произнёс я, повторяя его слова.
— Да, не имеет. — Люк обхватил себя за затылок и выдохнул, словно сдулся. — Но послушай, ладно? Я хочу, чтобы ты прочитал то письмо.
Я зажмурился и прижал ладонь ко лбу, скрывая от него слёзы, с которыми боролся.
— Я действительно не думаю...
— Прочитай письмо, Чарли. Как только проснёшься. Прочитай письмо. Пообещай мне, что прочтёшь его.
Границы этого яркого мира сна начали расплываться. Я чувствовал, как он просачивается сквозь трещины между мирами сна и бодрствования. В любой момент я мог проснуться, и Люк снова исчезнет. Я не хотел его терять. Не хотел прощаться, и почему-то это ощущение казалось именно прощанием. Самым тяжёлым, самым окончательным прощанием.
Я встал со стула и поспешил к Люку, который уже поднялся на ноги. Мы столкнулись в объятии, полном такого тепла — его тело крепко прижалось ко мне, — и, если бы не знал наверняка, я бы сказал, что это реально. Мне так сильно хотелось, чтобы это было реально.
— Я буду так по тебе скучать, — сказал я.
— Я знаю. — Люк положил руку мне на затылок, как в тот последний день, когда я видел его в тюрьме. — Пообещай, что прочтёшь то письмо.
Я впился в его футболку, и отчётливо ощутил, насколько мягкая ткань под моими пальцами.
— Только если ты пообещаешь, что я увижу тебя снова.
Я почувствовал, как он улыбнулся, кивая.
— Ага, Чарли. Увидишь. А теперь просыпайся. Живи своей жизнью. Женись на этой женщине, чёрт возьми. Скажи ей, чтобы она посмотрела фотографию Ричи. И прочитай это письмо.
Чарли,
Это странно.
Честно говоря, тут есть несколько странных моментов, но самый странный, пожалуй, в том, что, если ты это читаешь, я, скорее всего, уже мёртв. То есть сейчас, пока я это пишу, я жив, но… чёрт, дружище, помнишь, как у тебя бывали такие предчувствия? Когда ты знал, что вот-вот случится что-то плохое? Вот именно так я и чувствую сейчас. Я ощущаю это уже какое-то время. С тех самых пор как появился этот новый парень. Я взглянул на его лицо, и не знаю, как ещё это объяснить, кроме как сказать, что это было всё равно что увидеть самого Мрачного Жнеца. У меня мороз пробежал по коже, серьёзно. Он с самого начала вызывал у меня чертовски неприятные ощущения, и знаешь, что ещё более безумно? Он мне нравится. Мне нравится быть рядом с ним. На самом деле, он напоминает мне тебя, что, наверное, звучит как пощёчина прямо сейчас, ведь я только что описал его как самого Жнеца. Но ты понимаешь, о чём я. В нём есть что-то потерянное, будто ему нужен друг, кто-то, кто возьмёт его под своё крыло. Больше никто не захотел, а я всё думал: а что, если бы это был Чарли? Так что он мой друг, и он мне нравится. Но я также думаю, что он станет моим концом, поэтому я и пишу это сейчас.
Во-первых, скорее всего, если ты читаешь это, ты уже знаешь, что мы с Мел снова вместе. Сюрприз! На самом деле мы официально сошлись чуть раньше, чем ты уехал. Я хотел сказать тебе об этом, когда видел тебя в последний раз. Я планировал это и думал, что тебя это обрадует. Но потом я увидел этот взгляд в твоих глазах — будто ты наконец-то закончил с этим местом, — и меня как гром среди ясного неба осенило, что в тот момент моё счастье не могло перевесить твой шанс найти своё. Тебе нужно было уехать. Мне нужно было убедиться, что ты уедешь. У меня было предчувствие и насчёт этого. Я знал, что ты найдёшь жизнь — лучшую жизнь — в Салеме.
Хочешь знать кое-что совершенно безумное? Недавно мне приснился сон, что ты встретил девчонку с кучей пирсинга и татуировок. Я видел, как вы катаетесь на мотоцикле, а я просто наблюдал за вами, как какой-то чудак, куря сигарету среди деревьев на чёртовом кладбище. Я не мог ничего тебе сказать, но мог смотреть и видеть, что ты счастлив. На самом деле, кажется, во сне я был мёртв, но в любом случае я проснулся с полной уверенностью, что поступил правильно, отпустив тебя, не сказав про нас с Мел. И я не жалею об этом, на всякий случай, если ты на меня из-за этого злишься.
У нас трое детей. Можешь в это поверить? Если бы ты сказал мне десять лет назад, что однажды я не только окажусь в тюрьме, но и женюсь на девушке своей мечты и стану отцом троих мальчиков, я бы сказал, что ты долбанутый. Но так и есть. И я не буду тебе врать... это чертовски отстойно. Нет, не то, что Мел вернулась ко мне или что у нас есть мальчишки, а то, что большую часть времени я не чувствую, что они у меня вообще есть. Я чувствую, будто трачу её жизнь впустую. Чувствую себя самым большим ничтожеством на планете за то, что не только снова убедил Мел выйти за меня, но и за то, что она продолжала беременеть. И да, конечно, у неё был выбор. Она могла сказать «нет». Могла вообще не писать мне то первое письмо — я предполагаю, ты уже знаешь, что какое-то время мы переписывались. Могла настоять на контрацепции вместо того, чтобы настаивать на том, чтобы мы ничего не использовали. Чёрт, Чарли, знаешь, что она сказала? Мел сказала, что всегда хотела детей от меня. Сказала, что никогда не переставала этого хотеть. Сказала, что хочет, чтобы её дом — наш дом — был полон кусочков нас двоих. И я хотел сказать «нет», но не смог, потому что хотел того же. Я не хотел, чтобы она была одна, и, наверное, думал, что, если у неё будут наши дети, она не будет одинока. И она не одинока. Мел лучшая мать на всей чёртовой планете, и я люблю свою семью больше, чем когда-либо любил что-либо. Чёрт возьми, я и не знал, что способен так сильно любить. Но, боже, как же я по ним скучаю. Я скучаю по ним всё время и жалею, что убил Ричи.
Жаль, что я не послушал тебя, Чарли.
Я жалею, что пошёл на тот дебильный фильм. Больше всего на свете я жалею, что вместо этого не отправился к Мел, потому что она тогда была свободна. Она была где-то там, скучала по мне и надеялась, что я позвоню или появлюсь, или сделаю хоть что-нибудь, чёрт возьми. А вместо того чтобы разобраться со своими проблемами и поступить правильно, я взял и убил человека. Господи, я убил человека. Лишил Ричи жизни, и да, он был мудаком. Он всегда был мудаком, и мир стал лучше без него. Но я хотел бы найти причину, почему это произошло, потому что сейчас я чувствую… он не заслуживал смерти. Он этого не заслуживал. Томми не заслуживал этого. Его мать не заслуживала. Боже, Чарли, ты тоже этого не заслуживал. Ты больше всех. Ты всегда был невинным свидетелем всего этого дерьма, попавшим под перекрёстный огонь моих глупых ошибок, и ты не представляешь, как я об этом жалею. Ты не представляешь, как сильно я хотел бы всё вернуть. Но мы сами выбираем свою судьбу, не так ли?
В любом случае, раз уж я мёртв, мне нужно, чтобы ты сделал для меня несколько вещей.
Во-первых, и самое главное — переоформи дом на Мел. Пусть он будет её. Ей не нужны деньги, и она их не хочет. Но ей нужен дом. Они с родителями уже вложили в него кучу сил — я предполагаю, ты уже возвращался, если у тебя это письмо, — и она уже сделала его своим. Я хочу, чтобы у моих детей была крыша моего дома над головой — вот и всё. Хочу, чтобы они хотя бы чувствовали связь со мной таким образом.
Во-вторых, я хочу, чтобы ты был в их жизни. И я не имею в виду роль дяди, который раз в год шлёт открытку, когда вспомнит про день рождения. Хочу, чтобы они знали тебя. Будь странным, пугающим дядей Чарли. Я хочу, чтобы они узнавали меня через тебя. Им это понадобится, потому что, если моё предчувствие верно, меня не будет с ними надолго, а наш младший… ему всего пара дней от роду, дружище. Он даже не знает меня сейчас. Как, чёрт возьми, он узнает меня через десять лет, если не через тебя? И да, конечно, у него будет Мел, но… дело в том — и я ей это говорил — я не хочу, чтобы она была замужем за воспоминаниями обо мне вечно. Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы она двигалась дальше. Хочу, чтобы Мел нашла кого-то, кто действительно будет рядом с моими детьми. Хочу, чтобы она наконец нашла мужчину, которого она всегда заслуживала, и мы с тобой оба знаем, что это не я. Я чертовски люблю её, и по какой-то причине Мел любит меня, но я ни за что на свете не тот, кого она заслуживает. Где-то там есть другой мужчина, и я хочу, чтобы она его нашла, когда меня не станет. Но это только делает твоё присутствие ещё важнее в их жизни, потому что ты будешь единственной связью между моими детьми и мной. Они будут узнавать меня через тебя, а ты будешь видеть меня в них, и не знаю, может, я просто с ума схожу, но мне кажется, что однажды вам обоим это понадобится. Так что просто будь рядом, ладно? Пожалуйста. Всегда, когда сможешь, будь рядом.
В-третьих, если тот сон был предзнаменованием, и ты вдруг встретишь женщину, такую же жуткую, как ты, с кучей пирсинга и татуировок, не отпускай её и не убегай. Счастье тебе идёт, дружище. Я всегда знал, что так будет.
Я буду курить сигарету и наблюдать из-за деревьев.
Люблю тебя, брат.
— Люк