КОННЕКТИКУТ, НАШИ ДНИ

— Чарли! Подожди!

Мы покидали дом Мелани глубокой ночью. Пронизывающий холод пробирался сквозь свитер, который был на мне, и Сторми, дрожа, побежала к машине, чтобы прогреть её. Я обернулся и увидел, как Мелани сбегает по ступенькам в шлёпанцах, пытаясь плотнее закутаться в кардиган и одновременно сжимая в руке какой-то листок бумаги.

— Мел, ты тут замёрзнешь, — упрекнул я.

— Знаю. — Она запыхалась, когда наконец добралась до меня; короткие серебристые облачка пара вырывались изо рта и растворялись в воздухе. — Но я вспомнила об этом и не хотела, чтобы ты ушёл без него.

Она протянула мне бумагу. Я взял её и понял, что это конверт. Рука задрожала, когда я увидел своё имя, нацарапанное корявым почерком Люка.

— Что это? — глупо спросил я.

Было очевидно, что это такое.

Мой брат написал мне письмо.

— Не знаю, — ответила Мелани. — Я его не открывала. Люк отдал его мне прошлым летом и сказал: «Когда снова увидишь Чарли, передай ему это». Я ответила, что не знаю, увижу ли тебя когда-нибудь снова, а если и увижу, он сам сможет его отдать, но… — Она глубоко вздохнула и вздрогнула, ещё крепче обхватив себя руками. — Люк настоял, чтобы я его сохранила, так что…

Я кивнул, а в животе тем временем разрастался тошнотворный комок страха.

— Я-я думаю… — Мел зажмурилась и покачала головой.

— Что? — тихо спросил я.

Она выдохнула, опустила плечи, открыла глаза и посмотрела на меня в упор.

— Я думаю, он знал. Я-я думаю, Люк знал, что умрёт. Не то чтобы он знал когда, или как, или… что-то в этом роде, но… он знал. И тогда я этого не осознавала, понимаешь? Потому что разум не хочет этого признавать, но, оглядываясь назад, я это вижу. Все эти... мелочи, которые он делал, вещи, которые говорил... то, что он дал мне это письмо для тебя... Боже, я звучу как сумасшедшая?

«Я увижу тебя снова».

«Нет, не увидишь, Чарли».

Я отвёл взгляд и посмотрел на письмо в своей руке.

— Не сумасшедшая, — пробормотал я.

Мел выдохнула ещё одно серебристое облачко и махнула рукой в воздухе, словно отметая эту мысль. Будто это было слишком безумно, чтобы в это верить. Или, может, она просто не хотела больше об этом думать.

— В любом случае, я тебя отпускаю, — сказала Мелани, прежде чем заключить меня в, должно быть, двухсотые объятия за этот вечер — с тех пор как мы со Сторми неохотно решили, что пора ехать домой. — Я люблю тебя, Чарли. И пожалуйста, пожалуйста, возвращайся скорее. Возвращайся, когда захочешь. Это будет хорошо для мальчиков. И для меня тоже. Мы можем сходить на кладбище, если хочешь, навестить твоих родителей, Люка и…

— Я тоже тебя люблю, — перебил я её, понимая, что не смогу выдержать ещё хоть слова, не сорвавшись снова. — И я вернусь. Я скоро вернусь.

Она улыбнулась, уткнувшись мне в грудь.

— Знаешь, скоро Рождество.

Я вздохнул и кивнул.

— Я буду здесь.

— Хорошо. — Она похлопала меня по спине и отступила, бросив взгляд в сторону машины. — Вы оба, ладно?

— Ладно.

Свет верхнего фонаря поймал дразнящий блеск в её глазах.

— Серьёзно, Чарли, тебе лучше жениться на этой женщине.

Я закатил глаза и почувствовал, как щёки заливает жар, несмотря на ноябрьский холод.

— О боже…

— Нет, правда! Ты явно её любишь, она любит тебя, и вы идеально подходите друг другу. Ты можешь думать, что у тебя ещё куча времени на такие вещи, но поверь мне — его нет. Его никогда не бывает достаточно. Никогда.

Этот момент заставил меня опомниться, и я мог только кивнуть и сказать:

— Я знаю.

Мелани улыбнулась в последний раз, затем отступила и повернулась, направляясь к дому, который больше не был моим.

— Я серьёзно, Чарли! — крикнула Мел, оглянувшись через плечо. — Хватит терять время! А если не послушаешь, не удивлюсь, если твой брат начнёт тебя преследовать, пока ты это не сделаешь!

Я лишь рассмеялся в ответ. Потому что Мелани не знала — никто не знал — что я теперь верил, что он уже это делает.

* * *

Когда мы вернулись на кладбище, было уже далеко за полночь, и это был очень длинный день. Долгий, изматывающий, выматывающий душу день.

Как только я запер за нами ворота и вернулся к машине, позвонил Макс — поздороваться и спросить, как прошёл мой небольшой отпуск. Я уже начал было отвечать, что всё нормально, хорошо, или что-то в этом духе — стандартный расплывчатый ответ, едва касающийся поверхности, — но потом передумал и подумал: а может, мне и правда хочется поговорить с Максом? Может, я хочу быть ему другом так же, как Иван был другом мне?

Не давая себе времени передумать, я ответил:

— Это долгая история, и я бы рассказал, если бы мы не были так измотаны.

— А, понял, дружище, — отозвался он.

Я сглотнул и глубоко выдохнул, пока мы ехали вверх по холму к нашему маленькому каменному коттеджу.

— Может, загляну завтра вечером, если ты не…

— Звучит отлично, дружище. Кофе уже будет готов, — ответил Макс, и, клянусь, я услышал улыбку в его голосе.

Я улыбнулся в ответ.

— Мне — без кофеина.

— Будет сделано, брат.

Брат. Чёрт.

Сторми припарковала машину, а я опустил взгляд на запечатанный конверт у себя на коленях. В темноте я не мог разглядеть своё имя, нацарапанное корявым почерком Люка, но знал, что оно там. Я чувствовал, как жирные чёрные буквы дразнят меня, призывая прочитать слова внутри. Я бы прочитал, но не сейчас. Когда буду готов… или когда не оставлю себе выбора, кроме как быть готовым.

Я пожелал Максу спокойной ночи и повесил трубку. Сторми посмотрела на меня, и, хотя было темно, я разглядел черты её мягкой улыбки.

— Ты готов?

Я моргнул усталыми глазами в сторону дома. Небольшое железное бра висело рядом с тяжёлой деревянной дверью, отбрасывая ореол туманного света сквозь слой тумана. Какая мрачная, дождливая ночь. Как символично.

— Нет, — слово вырвалось со вздохом. — У меня такое чувство, что в ту же секунду, как я войду в эту дверь, жизнь вернётся к тому, что было раньше, и всё станет по-прежнему. Но это не так. Ничего уже никогда не будет прежним.

Возможно, это звучало как бессмыслица, но не для меня. В прошлый раз, когда я пережил огромную потерю, моя жизнь идеально отражала то, что творилось у меня внутри. После смерти родителей всё, что знали мы с Люком, перевернулось вверх дном. Это было хаотично и беспорядочно. Но теперь мой брат был мёртв. Он был мёртв уже два месяца, но для меня рана была свежей и кровоточила. У неё ещё не было шанса затянуться, и, скорее всего, пройдёт немало времени, прежде чем это случится.

И всё же у меня была работа, девушка, которую я любил, кладбище и все его обитатели, о которых я должен был заботиться. У меня была жизнь, и она не могла остановиться из-за пронзительной боли, тупой и глубокой, пульсирующей в груди. Я не мог этого допустить, но как, чёрт возьми, я должен двигаться вперёд в мире, который больше не был домом для моего брата?

— Думаю, и не должно быть по-прежнему, — мягко ответила Сторми. — Честно говоря, мне кажется, иногда нам нужно испытать боль, чтобы измениться.

Я прикусил губу, не отрывая взгляда от этого кольца света, размытого по краям.

— Просто я хотел бы, чтобы это не было так чертовски больно.

Её ладонь легла на мою. Я не взял её за руку и не сжал пальцы, но одного прикосновения хватило, чтобы мне стало легче дышать.

— Я знаю. Но если бы это не было больно, мог бы ты сказать, что вообще любил его?

Вопрос был словно пулей, пронзившей мой мозг и душу, я откинул голову на сиденье и выдохнул сквозь давящую боль в сердце.

— Какой, чёрт возьми, смысл любить что-либо, если дорога всегда заканчивается вот так? Почему кто-то вообще выбирает это?

Это не предназначалось для неё и не должно было её задеть. Но в тот момент, как слова сорвались с губ, я почувствовал вину за то, что их произнёс. Я зажмурился и покачал головой, бормоча глупое извинение, но её пальцы легли на мои губы, останавливая меня от дальнейших слов.

— Знаешь, я долго думала также, — сказала Сторми. — Зачем отдавать себя другому человеку, если есть риск снова испытать боль? Зачем разрешать себе любить, если это, так или иначе, рано или поздно приведёт к страданиям? Да, это выбор — открыться вот так, но, думаю, мы его делаем, потому что, в конечном счёте, в этом и есть суть жизни.

Я фыркнул, усмехаясь иронии этих слов из уст женщины в чёрном, окутанной тенями и увешанной серебром больше, чем охотник на оборотней.

— Что? Любовь? — спросил я, звуча чуть более снисходительно, чем хотел.

— Всё становится лучше с любовью, Чарли, — ответила она, сжимая мои пальцы. — Она может пережить что угодно, и там, где есть любовь, ничто не бывает пустым… даже смерть. — Сторми тихо, невесело рассмеялась и повернула голову; хотя не мог хорошо разглядеть её глаза в темноте, я знал, что она осматривает святую землю вокруг нас. — Если вдуматься, такие места, как это, вообще не существовали бы без неё. Какой был бы в этом смысл?

— Для истории, — выдавил я из себя сквозь сжатое горло.

Она повернулась ко мне и наклонила голову.

— Но кому вообще нужна история, если нет любви, которая поддерживает её жизнь?

Свет от бра замерцал, снова привлекая моё внимание. Острая волна горя и печали столкнулась с крошечной искрой надежды и отчаяния — я ждал, что свет снова мигнёт, но проходили секунды, а ничего не происходило. Я вёл себя глупо, ища в лампочке знаки и утешение, но что-то в этом было. Что-то.

— Я люблю тебя, — сказала Сторми, несмотря на все мои возражения, и на мгновение сжала мои пальцы, прежде чем отпустить.

Эти слова тронули моё сердце обещанием самого страшного разбитого сердца в моей жизни, если она умрёт раньше меня, но всё же в них я нашёл спасение, и душа моя жаждала укрыться под защитой, которую могла дать только она.

Но сначала мне нужно было кое-что сделать.

— Я тоже тебя люблю, — ответил я с покорностью.

— Даже если однажды это может тебя убить? — шутливо спросила Сторми, поднимая руку и касаясь моей щеки.

— Ну, по твоей логике, это лучший вид любви, который только может быть, — сказал я, подражая её тону.

Она издала тихий задумчивый звук, поглаживая большим пальцем мою кожу. Затем зевнула и отстранилась, чтобы отстегнуть ремень безопасности.

— Пойду и прилягу, — сказала она, открывая дверь машины. — Ты идёшь со мной?

— Иду, — пообещал я. — Но сначала, думаю, посижу тут ещё пару минут.

Сторми замерла, уже выбираясь из машины, и посмотрела на меня, как будто хотела возразить против моего желания побыть в одиночестве. Но потом прошептала:

— Хорошо. Делай то, что тебе нужно. Но я буду рядом, когда будешь готов.

Я благодарно кивнул, но ничего не сказал, пока она выбиралась из машины и закрывала за собой дверь. Потом смотрел, как она идёт к дому, держа ключи в руке. Сторми открыла дверь и лишь на мгновение оглянулась на машину через плечо, прежде чем исчезнуть внутри. В гостиной загорелся свет, озарив окно с решётчатой рамой, призывая меня вернуться домой, и я бы вернулся. Но у меня на коленях лежало письмо, и, хотя пока не готов был его читать, я знал, что его автор где-то там, и он уже давно пытается привлечь моё внимание.

Сначала я этого не понял. Сначала я думал, что эти маленькие знаки и напоминания оставляет какой-то сталкер. А потом, когда стало ясно, что за мной наблюдает нечто сверхъестественное, я решил, что это Томми пришёл мучить меня после смерти. Но единственное, что не имело смысла, — почему сейчас? Почему он вдруг, спустя пять лет, решил, что сейчас самое время начать меня преследовать?

Ответ был в том, что это не он. Я почти сразу это понял, как только узнал, когда именно умер Люк.

Я открыл дверь машины и вышел наружу, держа в руке письмо. Поднял его к ночному небу, потом прижал к груди и огляделся по сторонам, почти ожидая увидеть того курящего мужчину в капюшоне, который осмелился навестить меня несколько недель назад.

«Боже, как я не узнал его?»

«Потому что не хотел».

— Я получил твоё письмо, — сказал я, чувствуя себя немного глупо, разговаривая вслух с кем-то, кого, казалось, не было. — Я, эм… не знаю, когда смогу его прочитать. Честно говоря, не знаю, смогу ли вообще. И дело не в том, что я не хочу, понимаешь. Просто я…

Я опустил голову, схватился за затылок, зажмурился и глубоко вздохнул.

— Это такой бред, Люк, — с трудом произнёс я, борясь с волной эмоций, готовой меня унести. — Такой чёртов бред, и я не готов с тобой прощаться, понятно? Я чувствую, будто… будто если я прочту это долбанное письмо, — я снова поднял его, тряся им перед звёздами, — то я прощаюсь с последней частичкой тебя, что у меня осталась, а я не стану этого делать. Я не могу. Ясно? Может, однажды я буду готов, может, я смогу, но не сегодня. Мне плевать, что бы ты сделал, потому что сейчас я должен сделать то, что я хочу, а именно убежать отсюда как можно дальше. Не навсегда. Просто... на время. Понятно? Ты можешь с этим смириться?

Со слезами, бесстыдно текущими по моему лицу, я поднял голову и оглядел холм, на котором стоял мой дом. Ничего не изменилось. Всё было так же, как и несколько мгновений назад, и бра у двери по-прежнему светило ровно и ярко.

— Какой же я дурак, — пробормотал я в пустоту, качая головой. — Боже, какой же я чёртов дурак.

Больше нечего было сказать. В этом не было смысла. Здесь никого не было — никого, кто бы витал между завесой, разделяющей живых и мёртвых. Никто не слушал. Никто никогда не слушал.

Я обмяк с тоскливым вздохом, сжал письмо в дрожащей руке и побрёл к двери. Зная, что жизнь продолжится, как и прежде, зная, что она уже никогда не будет прежней, и зная, что мой единственный выбор — принять это или умереть.

А я должен выбрать жизнь.

Это то, что сделал бы Люк.