КОННЕКТИКУТ, НАШИ ДНИ
— Я убил его.
Правда вырвалась из моей груди, принеся с собой поразительное чувство облегчения, такое сильное, какого я ещё никогда не испытывал. Я был благодарен темноте, окутавшей детскую спальню Сторми. Благодарен, что не вижу на её лице выражения шока и ужаса. Она имела полное право испытывать эти чувства, узнав, что мужчина, которого она любила, отнял чужую жизнь. Но я не хотел видеть этого. Я и так видел это слишком часто, всякий раз, когда смотрел в зеркало.
Сторми молчала, едва слышно дыша рядом со мной. Я облизнул внезапно пересохшие губы, отчаянно пытаясь увлажнить их, и нарушил мёртвую тишину новыми бессмысленными, ужасными словами:
— Он умер в больнице. Я узнал об этом, пока мне накладывали швы.
Я коснулся неровного рубца длиной в дюйм на челюсти, затем места, где нож Томми вышел из моего низа живота, чуть выше паха.
— Врачи говорили, что я сошёл с ума, раз переживаю. Но я всё спрашивал: «Томми мёртв? С ним всё в порядке? Я не хотел его убивать. Я… я не хотел. Я просто… просто хотел, чтобы он остановился. Я…»
— Ты сделал то, что должен был сделать, — прохрипела Сторми; её голос звучал так, словно в нём застряли осколки стекла, словно каждое слово причиняло ей боль.
Опустив голову, я пытался уловить оттенки в её тоне, понять, что она чувствовала, о чём думала.
— Но я мог остаться с ним, — тихо ответил я. — В тот момент он был беззащитен. А я убежал. Это всё, что я, чёрт возьми, умею. Я бегу. Я долбаный трус. Я…
Сторми схватила меня за руку и резко дёрнула.
— Да прекрати ты!
Наконец я повернулся к ней. Хотя комната утонула в полуночной тьме, я различал в её взгляде нежность и душераздирающее сочувствие — в изгибе бровей, в слезах, мерцающих на щеках.
— Господи, Чарли! Он хотел убить тебя за то, чего ты даже не совершал. Ты что, не понимаешь этого?
— Конечно, понимаю.
— Тогда какого чёрта ты ведёшь себя так, будто хладнокровно его убил?
— Я убил его, Сторми, — я произнёс каждое слово, каждый болезненный слог предельно чётко. — Ты понимаешь это? Его кровь буквально была на моих руках. Последний сын его матери был вырван из этого мира из-за…
— Не смей говорить «из-за тебя», — прошипела Сторми сквозь стиснутые зубы. — Даже не смей на хрен произносить это.
— Ты что, не слушала меня? — спросил я, теряя терпение.
— Слушала! И, видимо, мы слышали две разные версии этой истории, потому что я слышала, что этот конченый психопат пришёл убить тебя. А ты, — её рука скользнула по моей руке и крепко, очень крепко сжала мою ладонь, — был офигительно невероятно храбрым крутым парнем, который дал отпор. Ты не трус, Чарли. Ты дал отпор.
Я не слышал её. Не мог.
— Нет. Я...
— И я так рада, что ты это сделал. Потому что, если бы ты не дал отпор, я бы никогда не встретила тебя. Никто не остановил бы этого подонка у отеля. Может, он убил бы меня, но он не убил. Потому что ты был там. А ты был там, потому что не умер. Подумай об этом хоть на секунду, ладно? Подумай, прежде чем говорить что-то ещё.
Я отвёл взгляд и судорожно выдохнул, проведя рукой по лицу и щетине. Она была права — но и я тоже. Миссис Уилер похоронила обоих своих сыновей, потому что мы с братом их убили. Я не убивал Томми преднамеренно, но это не отменяло случившегося.
— Что стало с их мамой? — шёпотом спросила Сторми.
Я беспомощно пожал плечами.
— Не было сомнений, что это была самооборона. Звонок в 911, конечно, записали, так что никакого расследования не проводили. Полицейские сказали, что всё предельно ясно, так что... — я снова пожал плечами. — В общем, я больше ничего не слышал о миссис Уилер. Честно говоря, она переехала через пару лет после смерти Ричи, но Томми… Он просто не мог с этим смириться.
— Это печально, — сказала Сторми, сжимая мою руку.
— Да, это так.
— Но я серьёзно, Чарли. Прекрати винить себя.
Я снова посмотрел на неё, на этот раз без нужды оправдываться. В горле встал ком, в глазах защипало.
— Томми не заслуживал этого, Сторми. Он просто тосковал по брату.
— Я знаю.
— Я пытался вразумить его.
— Я верю тебе.
— Он не слушал.
Сторми поднесла мою руку к губам и поцеловала костяшки пальцев.
— Он уже принял решение.
Неожиданный всхлип прорвался сквозь ком в горле.
— Я вижу его во сне. Я-я думаю… думаю, он преследует меня. Я не могу выбросить его из головы. Я ненавижу себя. Чёрт возьми, я так себя ненавижу.
Сторми отпустила мою руку и опустилась передо мной на колени. Она обхватила моё мокрое от слёз лицо ладонями и нашла мой взгляд в темноте.
— Отпусти это, Чарли, — прошептала Сторми, прикоснувшись лбом к моему. — А пока ты этого не сделаешь, я буду любить тебя за нас обоих.
Когда я проснулся под лучами солнца, начав новый день, мне с трудом верилось, что я вообще смог уснуть после того, как излил душу и плакал, пока глаза не опухли, а лицо не стало липким от слёз. Но каким-то чудом я поднялся с постели с полегчавшим сердцем, и на несколько минут мне даже показалось, что я могу смотреть на свои руки, не видя на них крови Томми.
Я понимал, что рана от травмы заживает дольше, чем за одну ночь. Но принятие и нежность Сторми оказались довольно надёжной заплаткой, и я начал представлять, что, возможно, настанет день, когда я почти не буду вспоминать ту ночь. Может быть, я даже смогу научиться прощать себя.
Я надеялся на это.
Мы пообедали в местном ресторанчике с семьёй Сторми. Солджер сидел рядом со мной и спросил, чувствую ли я себя лучше после того, как раскрыл ей свою самую тёмную тайну. Я повернулся к нему, удивлённый тем, как он это понял.
Но Солджер лишь улыбнулся, легонько толкнул меня своими татуированными костяшками и сказал:
— Я знаю, когда человек чувствует облегчение. Прими это, приятель. С тобой всё будет в порядке.
На этот раз я действительно позволил себе в это поверить.
После обеда Солджер и Рэй увезли своих мальчишек домой, в город под названием Ривер-Каньон, который находился в двух часах езды. И когда мы смотрели, как они уезжают, я понял, что с нетерпением жду встречи с ними в конце недели. Солджер больше не пугал меня, не напоминал о хулиганах из моего прошлого. Я надеялся, что у него найдётся ещё пара историй про Люка. Я хотел их услышать. Я хотел услышать всё.
Мы со Сторми вернулись в дом её родителей, чтобы немного передохнуть перед свадьбой Ивана. Иван заявил, что мы можем надеть всё, что захотим, — вероятно, это был ещё один способ завлечь меня на торжество. Но Сторми уговорила меня надеть костюм, настаивая, что лучшему другу жениха непозволительно являться в потрёпанных джинсах и потёртых боевых ботинках. Поэтому я послушался Сторми, и пока она готовилась в ванной, я оделся в спальне, где мы спали последние две ночи.
Я как раз застёгивал манжеты, когда она открыла дверь. Сторми вошла, опустив взгляд, стеснительно избегая моего взгляда. Я окинул взглядом её длинное платье с длинными рукавами — чёрное, как её вороные волосы. Платье было скромным и простым, с квадратным вырезом, едва приоткрывавшим намёк на декольте, почти скрытое овальной ониксовой подвеской. Её пальцы разглаживали нежное кружевное покрытие, она суетилась, оправляя ткань, а потом вдруг взметнула руку к волосам, собранным в её фирменный хаотичный узел. Как обычно, несколько прядей были нарочито оставлены, чтобы обрамлять лицо. И всегда — по крайней мере, с тех пор, как я её знал — она носила эту причёску с уверенностью. Но сегодня Сторми казалась неуверенной и застенчивой. Отвернувшись от моего изучающего взгляда, она поспешила к зеркалу над комодом.
— У маминого выпрямителя для волос что-то не ладится, пришлось импровизировать, но, чёрт, я выгляжу так, будто сунула язык в розетку. Я не могу идти на свадьбу в таком виде. Может, заплести…
Я подошёл к ней сзади и взял её руки в свои, останавливая её суету. Затем наши взгляды встретились в зеркале, и я сказал:
— Ты знала, что пауки плетут разные паутины в зависимости от вида? Многие люди не знают об этом. Им говорят, что все паутины выглядят одинаково, часто симметрично. Знаешь, как бумажные украшения на Хэллоуин или в мультфильмах.
Я опустил одну её руку вдоль тела, а другую поднял, развернув ладонью к нам. Кончиком пальца я начертил в центре круг.
— Кругопряды плетут такие паутины, и они прекрасны, почти совершенны. Именно такие паутины многие используют в искусстве. Думаю, потому что находят их более привлекательными визуально, так же, как некоторые считают, что люди с классической красотой больше подходят для модельного бизнеса. Но паутины, которые нравятся мне — те, что я рисую и что покрывают моё тело, — плетут чёрные вдовы. Менее упорядоченные, неконтролируемые, необузданные.
Теперь я начертил хаотичные линии на её мягкой коже. Сторми вздрогнула от лёгкого прикосновения и тихо рассмеялась, когда я переплёл наши пальцы и крепко сжал её руку.
— Для меня они — более точное отображение жизни. Беспорядочное. Непредсказуемое. И всё же в этом есть смысл. Каждая нить находится там по какой-то причине, и, каким бы диким это ни казалось, оно всё равно прекрасно.
Я поднял другую руку и коснулся кончиков её волос.
— Чёрная вдова не меняется ни для кого. И ты не должна.
Сторми сглотнула, её лицо раскраснелось.
— Когда ты говоришь так, мне трудно поверить, что я заслуживаю кого-то вроде тебя.
Резкий, невесёлый смешок вырвался из моей груди, и я отвёл взгляд от её отражения в зеркале.
— Ты говоришь так, будто я идеален, но это далеко не так.
— Нет, и я тоже. Но, думаю, вместе мы становимся чем-то чертовски близким к идеалу.
Мы приехали на место проведения свадьбы за десять минут до начала церемонии. С трафиком нам не повезло, и последние двадцать минут поездки я провёл в напряжении, боялся, что из-за нас всё пойдёт не по плану. Но, как оказалось, никакого чёткого плана и не было. Ни инструкций, ни репетиции.
— Жизнь не поддаётся планированию, Чак, и я не хочу так начинать свой брак с любовью всей моей жизни, — сказал Иван, ведя меня к алтарю, когда я спросил, что от меня ожидается. — Просто передай мне кольца, когда судья попросит.
— Подожди, какие кольца? — спросил я, уже паникуя. — Ты мне не…
— А, точно, я знал, что что-то забыл! — Иван засунул руку в нагрудный карман и вытащил два одинаковых золотых кольца. Он бросил их мне на ладонь и сказал: — Судья попросит кольца, а ты просто отдашь их, Чак. Проще простого.
— Понятно. Усёк.
Я окинул взглядом небольшую толпу сидящих гостей и поискал Сторми. Её было легко заметить: она сидела в конце ряда ближе к задней части зала. Моё маленькое чёрное облачко среди потока ярких красок. Сторми слегка подняла руку, помахав мне, уголок её губ изогнулся в улыбке. Я помахал в ответ, радуясь, что не оказался здесь один среди множества незнакомцев. Ещё я был рад, что она уговорила меня прийти, потому что, судя по всему, у Ивана на его стороне было не так уж много гостей.
«Вот так будет и на твоей свадьбе», — подумал я.
Не отрывая взгляда от Сторми, я представил наш будущий день бракосочетания. Насколько пустой будет выглядеть моя половина списка гостей. Имело ли это значение? Друзья Сторми могли стать моими. Её семья — моей. Всё это стало бы нашим общим. Но мысль о том, что мне нечего предложить взамен — кроме Ивана и его новообретённой возлюбленной, конечно, — неожиданно больно ранила.
«Может, Люку можно сделать исключение. Может, он сможет прийти. Он мог бы быть твоим свидетелем, и тогда у тебя хотя бы был один член семьи. Единственный, кто остался».
Глаза защипало от слёз, когда скрипач начал играть инструментальную версию какой-то песни, которую я смутно узнавал, но не мог назвать. Я глубоко вдохнул, стараясь не обращать внимания на сдавленность в груди и комок в горле. Мой взгляд неохотно оторвался от Сторми и обратился к концу прохода, где появилась женщина, которую я не знал в лицо, но знал по имени. Она шла в белом платье, касавшемся пола.
— Это моя Лайла, — сказал Иван, и в его голосе звучало столько восторга, какого я никогда прежде не слышал. — Разве она не самая красивая, кого ты когда-либо видел?
Я не мог сказать, что это так, ведь самое прекрасное, что я когда-либо видел, сидело в конце ряда, зелёные глаза следили за невестой, а беспокойные руки то и дело откидывали пряди непокорных волос. Но Лайла действительно была прекрасна — она излучала любовь к моему другу даже на расстоянии. Это доказывало, что для каждого найдётся своя половинка.
— Я рад за тебя, Иван, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Действительно рад.
Он оторвал взгляд от невесты лишь на мгновение, чтобы посмотреть на меня, и в его глазах ясно читалось удивление.
— Спасибо, Чак, — произнёс Иван с благоговением и искренностью. — Но я бы сказал, что куда больше рад за тебя. Эта Сторми вдохнула жизнь в то, что когда-то было пустой, безжизненной оболочкой человека, и я считаю за честь быть свидетелем твоего возрождения. Дети сказали бы: «Женись на ней», — и я искренне надеюсь, что ты это сделаешь.
Я сам удивился, рассмеявшись, и уже собирался ответить другу, который, возможно, был ещё более странным, чем я сам. Но тут Лайла подошла к алтарю, и все мысли вылетели у меня из головы. Я внимательно слушал клятвы и официальные слова, передал кольца судье, когда он попросил, и смотрел, как Иван и Лайла впервые целуются как муж и жена.
Они поспешили по проходу, держась за руки и смеясь так, что это можно было описать только как безудержное веселье. Я неторопливо шёл следом, глубоко задумавшись, засунув руки в карманы. Когда через несколько минут я остановился рядом со Сторми, она обвила мою руку своей и потянулась, чтобы зажать мой подбородок между большим и указательным пальцами.
— О чём задумался, Спайдер? — спросила она, используя прозвище, которым не называла меня, казалось, целую вечность. Хотя… неужели прошло всего несколько недель?
Это казалось невозможным, но я знал, что так и есть. Почему время текло так странно с тех пор, как я встретил её?
— Я никогда раньше не был на свадьбе, — признался я, оглядывая пустеющий зал.
— А я была уже на двух.
— Какая была первая?
Мой взгляд остановился на открытой двери, где Иван и Лайла приветствовали небольшую группу гостей, то и дело останавливаясь, чтобы смотреть друг другу в глаза с радостным изумлением и восторгом.
«Я хочу такого же», — подумал я.
— Это была свадьба моей сестры, — ответила Сторми, крепче сжимая мою руку. — У них всё было примерно так же. У Солджера нет настоящей семьи, только мы и его друг Гарри. Так что всё было очень скромно и непринуждённо, но мило.
— Я всегда думал, что моей первой и последней будет свадьба Люка.
Я посмотрел на неё и увидел, как она наклонила голову и нахмурила брови.
— Почему последней?
— Потому что… — я пожал плечами, — у меня не было друзей, и я не был уверен, что вообще когда-нибудь женюсь. Мне было трудно представить, что жизнь выйдет за рамки Люка и Мелани.
В её глазах отразились нежность, жалость и сочувствие.
— И ты был доволен тем, что оставался третьим лишним?
— Честно говоря… — усмехнулся я, понимая, почему Сторми жалеет ту, прежнюю версию меня. — Да, был. Они были моим домом, они давали мне ощущение безопасности. В то время это было единственным, что действительно имело значение.
Она кивнула.
— А сейчас?
Люк, Мелани и неидеальный, но полный любви дом, который они создали для нас... это было всем для меня на протяжении, казалось, самой долгой части моей жизни, хотя сейчас я жил без них дольше, чем с ними. Но потеряв всё это, потеряв её, я оказался полностью разрушен. Осколки того, кем мы — Люк и я — были, разлетелись на тысячи направлений. И хотя я не мог сказать, что он когда-либо нашёл своё счастье — я даже не уверен, что Люк пытался его искать, — я знал, пусть и с горькой сладостью, что нашёл своё.
Мне просто пришлось убежать, чтобы это произошло.
— Ты, — сказал я, и голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Ты — это всё, что имеет значение.