КОННЕКТИКУТ, ТРИДЦАТЬ ТРИ ГОДА

После катастрофы время шло так, как будто ты шёл по песку. Земля под ногами была слишком мягкой. Ты то и дело проваливался, спотыкался и поднимал пыль, пытаясь добраться до твёрдой дощатой настилки. Она была недалеко — ты её видел. Смотрел, как другие легко шли по доскам, проходя по жизни с высоко поднятой головой, ни о чём не беспокоясь. И практически чувствовал эти горячие доски под ногами, помнил выцветшие сучки и бороздки, ведь когда-то и ты ходил по ним. Но с каждым уверенным шагом, приближающим тебя к твёрдой земле, ты спотыкался и падал назад в пропасть скорби и бед.

Я не был уверен, что кто-то из моих знакомых мог понять это лучше меня. А может, я просто был эгоцентричным.

Смерть моих родителей всё испортила, и это была самая жестокая правда. Это не была их вина; я не мог винить родителей за то, что они умерли. В детстве я ловил себя на таких мыслях, не имея здравого смысла взрослого человека, но теперь я знал лучше. И всё же это не отменяло правды.

Их гибель, в каком-то смысле, стала и моей гибелью… и гибелью Люка.

Люк был слишком молод, чтобы заботиться обо мне. Я не был виноват в том, что не понимал этого и хотел остаться с братом, цеплялся за крупицы нормальной жизни — я ведь сам был ребёнком. Но Люк не должен был на этом настаивать. Ему следовало отправить меня к бабушке. Он должен был игнорировать мои требования, не обращать внимания на мои постоянные слёзы и заставить уехать. Да, какое-то время я чувствовал бы себя ненужным. Ненавидел бы его; ненавидел жизнь. Но со временем понял бы, почему он так поступил. И, возможно, Люк не потерял бы себя в пьянстве. Не потерял бы Мелани. Может — чёрт возьми, может, — он не сидел бы сейчас в тюрьме за много часов отсюда, а я не лежал бы здесь, размышляя, что делать с террористом по соседству.

Томми Уилер.

Я полагал, что, возможно, именно его мать инициировала проект «Превратить жизнь Чарли Корбина в ад». Но где-то через два года после смерти Ричи и заключения Люка она сдалась, оставив бедного Томми продолжать дело в одиночку.

Я ненавидел его, но не хотел этого, потому что понимал. Я мог поставить себя на его место и сочувствовать тому, почему ему так нужно мучить единственного живого родственника убийцы его брата. Томми злился, обижался, тосковал по старшему брату — одному Богу известно, почему, но кто я такой, чтобы судить? По его мнению, тюремного заключения человека, который лишил его брата последнего вздоха, было недостаточно. Наказание не соответствовало преступлению, и не будет соответствовать, пока тело Люка не окажется в земле, и, блин, я это понимал. Но не мог ничего с этим поделать, и мне всё равно приходилось как-то жить своей жизнью, и почему, чёрт возьми, я должен всю оставшуюся жизнь расплачиваться за то, к чему не имел отношения?

«Разве он не понимает? Я ничего не делал».

Томми никогда не был идиотом. Конечно, он всегда был козлом. Не таким козлом, как его брат, но всё же козлом. Но он никогда не был глупым.

— Он не глуп, — пробормотал я в тёмную бездну. — Он безумен и отчаян.

Вот в чём дело. Его отчаянное желание отомстить за брата стоило ему рассудка, и он сошёл с ума. Это было единственным объяснением того, почему я заснял его на камеру, когда он, спустив штаны до щиколоток, срал на лужайке перед моим домом. Как ещё объяснить полное пренебрежение судебным запретом приближаться ко мне и регулярными визитами полиции?

— И всё равно этот ублюдок разгуливает на свободе, — пробормотал Люк всего несколько дней назад, во время нашей последней встречи. Он даже не пытался скрыть горькое отвращение в голосе. — Этот парень мучил тебя три чёртовых года, а самое страшное, что с ним случилось — это что? Ночь в долбанной камере? Это полная херня!

Люк был прав: вся эта ситуация была полной херней. И дело не в том, что местные полицейские не сочувствовали мне или что-то в этом роде. На самом деле, мои отношения с ними стали вполне нормальными. С некоторыми из них я теперь был на «ты», и все они были в курсе репутации Томми Уилера. Проблема заключалась в том, что Томми пока не совершил ничего настолько серьёзного, чтобы заслужить большее наказание, чем пару лёгких порицаний, несколько ночей в участке и пару крупных штрафов за нарушение судебного запрета.

Пока.

Томми ещё не сделал ничего достаточно серьёзного. И именно это беспокоило Люка. Он беспокоился за меня. Как и я сам. Я жил в постоянном состоянии паранойи, боясь того, кто или что может скрываться за ближайшим углом. Люк всегда говорил, что так жить нельзя, и я с ним соглашался. Но какой, чёрт возьми, у меня был выбор?

«Я мог бы уехать. Это всегда вариант, — подумал я, покачал головой и сжал переносицу, зажмурив глаза. — Да. И куда?»

«Скорее всего, он просто последует за мной».

«Только если не будет знать, куда я уехал».

«Томми не идиот. Он найдёт меня».

Я повернул голову на подушке, уставившись на проклятые часы с будильником. Чёрт, через несколько часов мне нужно вставать на работу. Но сегодня Хэллоуин, трёхлетняя годовщина убийства Ричи и ареста моего брата. А в Хэллоуин мне не суждено спать. Не этой ночью.

«Три года. — Воздух со свистом вырвался из сжимающихся лёгких, когда волна скорби накрыла меня с головой. — Как, мать вашу, уже прошло три года?»

Это было то, чего Томми не понимал — я тоже скорбел. Я не ожидал, что ему будет не всё равно, но было бы приятно, если бы он хотя бы попытался понять. Но Томми никогда бы этого не сделал, потому что никому не было дела до семьи убийцы. Никому и никогда.

Я перевернулся в постели, решив заснуть, даже сквозь поток слёз, пролитых по надеждам и мечтам, которые у меня когда-то были. По жизни, которой Люк никогда не проживёт. По алтарю, у которого он никогда не встанет с Мелани. По детям, которых у них никогда не будет. По роли дяди, которой мне никогда не суждено стать.

По счастью. Я плакал по счастью, которого нам никогда не позволили испытать.

* * *

В комнате было темно, когда я резко открыл глаза. Светящиеся красные цифры будильника показывали, что я проспал без сновидений всего около сорока минут.

— Отстой, — проворчал я, сердито и разочарованно перевернувшись в куче одеял и простыней.

Я твёрдо решил уснуть, хотя понимал, что это займёт время. Но тяжесть уже разливалась по рукам и ногам, поднималась по телу к голове. Я вздохнул с удовлетворением и ещё глубже зарылся в уютный кокон.

Скрип.

Я резко сел, широко раскрыв глаза. Спросил себя, что это было, хотя точно знал — половица в коридоре наверху лестницы. Та самая, что скрипела всю мою жизнь. Но почему? Старые дома склонны издавать странные звуки: они наполнены стонами, вздохами и скрипами людей, живших здесь прежде. Но эта половица никогда не издавала ни звука, если только…

Скрип.

Ближе.

Моя интуиция всегда была сильна, насколько я себя помнил, но сейчас она была острее, чем когда-либо. В доме кто-то был, и я знал, кто это.

Свет из коридора ярко пробивался под закрытой дверью спальни, тянулся по полу и останавливался перед кроватью. Но теперь, после очередного скрипа половицы, свет заслонила его фигура.

Страх был моим ближайшим другом. Он был им с самого детства. Но в этот момент адреналин пересилил желание забиться под одеяло, как маленький мальчик, мечтающий лишь о том, чтобы забраться в постель к родителям, где всегда безопасно.

Как можно быстрее и тише я схватил телефон с тумбочки, не отрывая взгляда от тёмных ног под дверью, и провёл по экрану, вызывая службу спасения. Звонок соединился мгновенно; голос оператора заглушался шумом крови в ушах. Как в замедленной съёмке, дверная ручка слегка повернулась в полосе света от ночника под столом, и времени объяснять оператору суть чрезвычайной ситуации уже не осталось.

Но я не сбросил звонок.

В ящике прикроватной тумбочки лежал охотничий нож. Люк подарил его мне на Рождество несколько лет назад, и я посмеялся, когда разворачивал подарок, даже увидев узор паутины, выгравированный на зубчатом лезвии.

— На кой чёрт мне нож? — спросил я тогда.

— Он круто выглядит, — ответил Люк, покраснев и смутившись под моим смехом. Потом добавил: — И, знаешь, всякое бывает. Может, тебе когда-нибудь придётся пойти на охоту.

Я задвинул нож в дальний угол ящика, не желая больше видеть его. Тогда это казалось пустой тратой денег, денег, которые мы могли потратить на еду или что-то столь же практичное.

Но сейчас, осторожно, быстро и бесшумно открывая ящик и нащупывая резную рукоять, я подумал: «Может, его интуиция была так же хороша, как моя».

Но не я охотник. Я долбаная добыча.

Оператор 911 что-то бормотал в трубку, пока я выбирался из постели и пригибался к полу, сжимая нож в руке. Дверь приоткрылась — сначала чуть-чуть, потом полностью. Его высокая тёмная фигура растянулась по полу, накрыв мою голову.

«Проскочить мимо него. Бежать. Вниз по лестнице. Из дома. Бежать. Вниз по лестнице. Из дома. Бежать, бежать, БЕЖАТЬ».

Я заставил лёгкие дышать ровно, снова и снова повторяя про себя инструкции. Он сделал один, два медленных, осторожных шага в комнату — вероятно, глядя на мою кровать. Но когда понял, что она пуста, его шаги стали быстрее, нетерпеливее; он шумно приблизился к постели.

Затем он заговорил.

— Где ты, малыш Чарли?

В горле пересохло, я сдержал желание сглотнуть. Моё убежище было далеко не идеальным, но я не хотел преждевременно выдать себя. По крайней мере, пока.

Томми Уилер, похоже, не заметил телефон на одеяле, а оператор — благослови её душу — прекратила бесконечную болтовню. Но она была на линии. И, надеюсь, делала всё необходимое, чтобы отследить моё местоположение и направить ко мне помощь.

Я лишь надеялся, что она не опоздает.

— Мы играем в прятки? — спросил Томми.

Я перевёл взгляд на его тень, которая опасно приблизилась к месту, где я притаился на полу. Он что-то держал в руке. Пистолет? В темноте его фигура выглядела искажённой, и я не мог точно разглядеть.

— Я найду тебя, ты же знаешь, да? А когда найду, игра закончится. Свет погаснет. Пока-пока, малыш Чарли.

Он был пьян? Его движения были уверенными и ровными, но его речь, немного невнятная и нечёткая, говорила об обратном.

«Он собирается меня убить».

Конечно, собирается. Зачем ещё Томми врываться в мой дом посреди ночи? Но услышав это от него, осознав это, я почувствовал, что всё как-то изменилось. Это пробудило страх сильнее, чем когда-либо прежде, но вместе с тем наполнило решимостью жить. Доказать ему, что он ошибается.

«Я выберусь отсюда, Томми».

— Где ты, а? — Томми откинул одеяло, словно моя двухметровая фигура могла там спрятаться. Телефон отлетел и с грохотом упал на пол. — Где ты, мать твою, трусливая сучка?!

«Меня здесь нет. Обернись. Поищи в другом месте».

Он развернулся к двери, постукивая чем-то по бедру. Я выглянул из своего укрытия, сквозь груду смятых простыней, и увидел, как лезвие ножа блеснуло в свете из коридора. Я невольно выдохнул с облегчением.

«Это честный бой, — подумал я, сжимая рукоять своего ножа. — Но, боже, пожалуйста, не дай мне его использовать. Я не хочу. Не заставляй меня. Пожалуйста».

«Томми, повернись. Уходи отсюда. Пока не натворил глупостей».

Он глянул через плечо, и я тут же прижался к полу, молясь, чтобы он не услышал, как грохочет моё сердце.

— Чарли! — рявкнул он, теряя терпение.

Томми резко развернулся и бросился к шкафу. Распахнул дверь, отшвырнул одежду в сторону, рыча от нарастающей ярости. Он пнул стопку альбомов для рисования, лежавших на полу шкафа, и они разлетелись в разные стороны.

А потом Томми сделал нечто неожиданное. Он наклонился, поднял один из альбомов и вгляделся в набросок на странице.

«Вот оно. Беги».

Я осторожно приготовился, готовясь к бегству. А когда Томми перевернул страницу и склонил голову, я воспользовался моментом и бросился прочь.

«Да! Да, да, да!» — мысленно выкрикивал я, проносясь мимо Томми к двери. Он взревел проклятие и швырнул альбом в моё напольное зеркало, и оно разлетелось на тысячу осколков.

До лестницы оставалось всего несколько шагов.

«Я успею. Я обязательно успею. Я должен, чёрт возьми, успеть».

Но когда я уже собирался ступить на первую ступеньку, острая боль пронзила затылок, когда Томми схватил меня за волосы и рванул назад. Я попытался дотянуться до него, вцепившись ногтями в его кожу, и выкрикивал бессвязные ругательства.

— Чёрт! Блин! Томми! — Я зажмурился, держа руку с ножом прижатой к боку, молясь, чтобы не пришлось его использовать. — Пожалуйста. Остановись. Господи, просто остановись!

— Ты знаешь, что я не могу этого сделать, — сказал Томми, на миг ослабив хватку и тут же обхватив меня рукой за шею.

Его предплечье надавило на кадык, сдавливая горло. Я захрипел, вцепился в его запястье, пытаясь ослабить давление.

— Проклятье, Томми, — задыхаясь, выдавил я, изо всех сил удерживая его руку. — М-мы можем поговорить, ладно? Мы можем, блин, всё это обсудить. Просто остановись. Т-ты… ты не хочешь меня убивать.

— Не тебе на хер решать, чего я хочу!

Мысли метались в отчаянии.

— Нет, нет, послушай меня, Томми. Ты не хочешь убивать меня. Ты хочешь убить Люка, верно? Он убил Ричи. Он убил твоего брата. Что я сделал? Господи, что я вообще…

Томми поднял руку с ножом и прижал остриё под мой подбородок.

Я крепко зажмурился, молча проклинал слёзы, уже струившиеся из-под ресниц, и шептал: «О боже, о боже, о боже…». Я хотел, чтобы это был сон. Молясь, чтобы я проснулся в испарине, с сердцем, готовым вырваться из груди.

— Не смей на хер говорить мне, чего я хочу, — Томми выделял каждое слово, его горячее дыхание и брызги слюны обжигали моё ухо. — Люк отнял у меня брата. Так что я отниму у него брата. Это справедливо, верно? Око за око и прочая херня.

Остриё ножа твёрдо прижалось к коже, и горячее, невыносимо горячее тепло потекло по шее.

«Я истекаю кровью. Он перережет мне горло. Вот так я и умру».

Лезвие медленно скользнуло по моей челюсти. Я едва успел смириться с этим, почувствовав странное спокойствие и нечто похожее на облегчение, как вдруг из моего горла вырвался крик, и я вскинул другую руку и полоснул Томми по предплечью. Этого хватило, чтобы он опустил нож и ослабил хватку на моей шее.

— Ёбаный ублюдок, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Он убрал раненую руку с моей шеи и на миг во мне вспыхнула ложная надежда. Я снова рванулся к лестнице, но Томми быстро оправился. Он схватил меня за голое предплечье и рванул к себе. Я споткнулся на ступеньке, пока он тащил меня, и впечатался в стену напротив двери моей спальни.

Наши взгляды встретились. Его зрачки были расширены, безумны. Пот катился по его лбу. Он часто моргал, отвёл взгляд, затем снова уставился на меня широко раскрытыми глазами. Его руки и тело действовали слаженно, но движения глаз были хаотичны. Безумны.

— Господи, Томми, что ты принял? — невольно спросил я, хотя это уже не имело значения. — Остановись, ладно? Просто остановись, пожалуйста. Я сделаю всё, что ты захочешь, хорошо? Я-я-я уеду — ты этого хочешь? Ты больше никогда не увидишь моего лица, хорошо? Я…

— Знаешь, о чём я думал, пока шёл сюда? — тихо спросил Томми, приблизив своё лицо к моему.

Я покачал головой. Господи, от него несло алкоголем и чем-то отвратительным.

— Я думал…, — фыркнул Томми, обдав моё лицо зловонным дыханием. — Я думал о том, что Ричи… — его голос дрогнул, и, чёрт возьми, моё сердце почти сжалось от жалости к нему, — …сказал тогда. Помнишь?

— Нет, — ответил я, лихорадочно гадая, куда, чёрт побери, запропастились полицейские.

Сколько времени прошло? Казалось, что несколько часов, но... нет, наверное, всего несколько минут, может быть, три, четыре.

— Да брось, малыш Чарли. Конечно, помнишь. В тот день, когда мы похоронили твоих родителей. Он сказал, что ты должен был быть в машине с ними. Помнишь?

Свежая волна слёз оросила моё лицо, и я кивнул.

— Д-да. Я помню это.

— Ага, — прошептал Томми хрипло. — И я подумал, что он был прав.

Я заметил, как его взгляд скользнул ко мне, но не увидел, как его рука с ножом опустилась к моему бедру.

— Ни хера этого бы не случилось, если бы они просто позволили тебе сдохнуть вместе с ними.

Затем его нож вонзился в низ моего живота, чуть выше паха, пронзая плоть и мышцы. Я ахнул, разинув рот, и уставился в его холодный, безумный взгляд. Я ничего не видел и ничего не чувствовал, хотя знал, моя кровь капает на ноги и на потрёпанный ковёр моей матери.

— Но лучше поздно, чем никогда, верно? — равнодушно пожал плечами Томми.

«Всякое бывает. Может, тебе когда-нибудь придётся пойти на охоту», — прозвучал в голове голос Люка.

Нож. Тот самый, что был у меня в руке.

«Он нужен тебе сегодня. Нужен сейчас, — снова голос Люка. — Используй его. Сейчас, Чарли».

И я так и сделал.

Я поднял зубчатый чёрный охотничий нож, с выгравированными серебряными паутинками и вонзил его в нижнюю часть спины Томми. Его глаза выпучились, уставившись на меня, но он продолжал прижимать меня к стене. Его силы угасали, но он не отпускал. Я выдернул нож, отчаяние и решимость заглушили отвратительный хлюпающий звук крови, внутренностей и плоти, и ударил снова. На этот раз Томми отшатнулся, ударившись спиной о косяк моей спальни.

Его руки зашарили по телу, коснулись груди, живота, затем ощупали спину, где растекалась кровь. Его расширенные глаза впились в мои.

— Ч-что ты сделал?

Он знал, что я сделал. И я знал.

— Прости, — выдохнул я, обхватив окровавленными руками нож в своём животе. Мне хотелось вытащить его, но я слишком боялся. — Мне жаль, Томми. М-м-мне жаль.

А затем, прежде чем Томми успел дотянуться до меня, я побежал. На этот раз я не рискнул спускаться по лестнице, боялся, что Томми наберёт сил и снова бросится за мной. Вместо этого я промчался мимо открытой ванной к двери, которая оставалась запертой почти два десятилетия.

Я вошёл в спальню родителей и захлопнул за собой дверь, не забыв её запереть. Застарелая пыль и застывшее время окутали меня, словно кокон, пока я, спотыкаясь, шёл к их кровати, заправленной, нетронутой, ожидавшей их возвращения целую вечность.

Я рухнул на цветастое покрывало, которое любила мама и ненавидел папа, положил голову на её подушку и вдохнул последние крупицы её запаха, истекая кровью на их простыни.

Я слышал, как Томми кричит в коридоре. Как он приближается. Как его рука слабо бьёт в дверь — раз, два, три — пока он уже больше не мог.

Затем, когда моё дыхание замедлилось, а глаза закрылись, и я снова почувствовал, что нахожусь под защитой родителей, я услышал приближающийся вой сирен.

И всё, о чём я мог думать, всё, на что я мог надеяться, было: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… не дайте ему умереть…»