МАССАЧУСЕТС, НАШИ ДНИ

Свежий, но тихий ветерок шелестел моей футболкой, пока воздуходувка сдувала мёртвые листья с участка. Эллен Х. Миллс, возможно, и умерла в 1971 году в непостижимом возрасте ста трёх лет, но мне нравилось думать, что она ценила моё усердие в поддержании порядка на её могиле.

Группа подростков неспешно шла по дорожке, которую я только что очистил от мусора после ночной бури. Остатки веток и сухих листьев всё ещё лежали в мешке воздуходувки. Все они были одеты в одинаковый, типичный для так называемых «гот из торгового центра»² наряд. Чёрные кофты и чёрные джинсы, обтягивающие и низко сидящие на бёдрах двух девушек и единственного парня. Две другие девушки были в юбках, под которыми виднелись рваные колготки в сеточку и бледно-белые ноги. Их лица были покрыты белым гримом, глаза подведены чёрной подводкой, а волосы были неровно подстрижены и окрашены в чёрный цвет, от которого любой уважающий себя парикмахер бы поморщился.

Я знал об этом всём лишь потому, что когда-то встречался с одной такой много лет назад, задолго до того, как мне пришлось бежать из единственного дома, который я когда-либо знал.

Компания прошла мимо меня, излучая такую ауру высокомерия, что я чуть не взбесился. Мне уже было за тридцать, но это не значило, что я не помнил, каково быть подростком. Я одевался не хуже них, но у меня не было желания красить волосы или губы в подходящий цвет. Но что действительно отличало меня от них, так это отсутствие друзей. Другие дети — друзья Люка или ребята из нашего района — считали меня чудаком, странным, изгоем, слишком сломленным, чтобы вписаться.

Конечно, я понимал, что периодические приступы паники по пустякам, наверное, не улучшали моего положения, как и мой выбор любимого цвета или увлечение мрачным.

Но в любом случае, суть в том, что эти дети пытались быть такими странными. И их сверстники любят их за это. Что, в свою очередь, делало их совсем не такими странными. Они не знали, что значит быть отвергнутым, подвергаться насмешкам и издевательствам за то, что ты по-настоящему необычный, и я не любил их за это.

А где-то глубже, под раздражением, я чувствовал зависть. О боже, как же здорово, должно быть, легко находить признание. Как же прекрасно иметь друзей, не меняя себя.

Одна из подростков — девочка в самой короткой юбке — задержала мой взгляд на секунду дольше, чем остальные. Без какой-либо причины. Это было просто случайное столкновение взглядов, но в эту секунду она встретилась со мной глазами и презрительно скривила чёрные губы.

— На что, чёрт возьми, ты пялишься, извращенец грёбаный? — спросила она, и в её голосе звучало обвинение.

Я быстро отвёл глаза и, как всегда, промолчал, сосредоточившись на том, чтобы участок Эллен с аккуратно подстриженной травой был чист от сорняков и всего, что может выглядеть неприглядно.

— Фрик, — сказала другая девушка мне в спину.

Жар поднялся от воротника. Губы сами собой скривились.

То, что девочка, копирующая образ странных людей, может развернуться и употребить это слово как оскорбление, почти заставил меня рассмеяться. Ирония ситуации заставила меня почти покачать головой. Меня даже потянуло одёрнуть её. Сказать, чтобы уважала старших — я был её старше как минимум на двадцать лет. Но я никогда не был хорош в конфликтных ситуациях, поэтому промолчал, уставившись на надгробие передо мной, и мысленно умоляя их просто уйти — как я всегда делал, когда надо мной издевались.

Все, кроме одного.

Но, увы, они этого не сделали.

Это никогда не могло быть так просто. И никогда не было.

Я услышал, как парень сказал: «Зацени».

Я стоял, не поднимая глаз, пока он решительно сошёл с дорожки на газон и встал рядом. Парень был на несколько сантиметров ниже меня, его голова едва доставала до моего носа, но из-под его чёрного тренча веяло уверенностью. Больше, чем было во мне.

Я не отводил взгляда от имени Эллен Х. Миллс, изо всех сил пытаясь мысленно заставить этого маленького засранца вернуться к своей прогулке.

Но, конечно же, он остался рядом со мной.

Парень достал салфетку из кармана и громко высморкался, выпустив сопли двумя резкими толчками. Потом бросил салфетку на землю, прямо под высеченную надпись на надгробии.

Я медленно поднял глаза от помятого белого комка, бросив на него усталый, но тяжёлый взгляд.

— Не пялься на мою девушку, чёрт возьми, — предупредил парень, и с его накрашенных мальчишеских губ слетели серьёзные, взрослые слова. — А теперь убери это дерьмо, урод.

«Ты должен что-то сказать, Чарли, — услышал я слова Люка, когда этот мерзкий маленький ублюдок уходил, обнимая девушку в короткой юбке, хвастаясь и смеясь. — Какого хрена ты будешь делать, если меня не будет рядом, чтобы за тебя бороться?»

— Ничего, — пробормотал я, отворачиваясь от дорожки и снова глядя на старинный надгробный камень. — По-видимому, ничего.

Затем я наклонился и поднял с земли использованную салфетку.

* * *

Солнечные лучи, словно мозаика, пробивались сквозь ветви белого дуба, ствол которого был у меня за спиной. Альбом на коленях смотрел на меня пустым листом, белая бумага всё ещё была чистой и пустой, нетронутой моим карандашом. Я думал, что статуя рычащей гаргульи вдохновит на рисунок, но не мог заставить карандаш оставить след на чистом листе передо мной.

Я был человеком привычек. Жизнь была предсказуемой. Так было безопасно. Каждый день проходил точно так же, как и предыдущий, с небольшим количеством сюрпризов. Время двигалось быстрее, дни проходили более размеренно. Но сегодня всё ощущалось иначе. Что-то во мне изменилось. Один из кусочков будто выпал из своего места.

Я подумал, что, возможно, короткая встреча с подростками выбила меня из равновесия. Я так долго не высовывался и существовал только в тени; это было тревожно и непривычно, когда меня внезапно признали, как призрака, которого, наконец, увидели после того, как я целую вечность был невидимкой. Это напомнило мне время до Салема — когда трагедия и травма заставили меня бросить всё и отчаянно искать укрытие. Теперь моё привычное убежище больше не казалось таким безопасным, и во мне появилось новое, назойливое чувство беспокойства, ползающее под кожей.

Я был доволен тем, что сидел на этом кладбище годами, редко выходя наружу и только когда это было абсолютно необходимо — часто ранним утром или поздно ночью, когда единственные люди, выходившие из своих домов, скорее всего, тоже предпочитали не общаться. Но сегодня меня больше не устраивало сидеть в безопасности за кованой оградой и восьмифутовыми каменными столбами. Сегодня — хотя знал, что, возможно, пожалею об этом, — я жаждал немного большего, чем могла дать священная земля.

Поэтому, подстёгиваемый необычным желанием и одновременно тревожным предчувствием в животе, я встал с места под деревом и пошёл обратно к своему дому на холме. Там положил свой альбом для рисования и карандаш на их законное место на маленьком столике между креслами в гостиной, а затем взял ключи с крючка рядом с входной дверью.

«Может быть, после короткой поездки я почувствую себя лучше».

Заперев дверь и дважды проверив, надёжно ли она закрыта, я обошёл дом сзади, туда, где всегда стоял мотоцикл Люка.

Боже, Люк обожал этот мотоцикл. Он был его гордостью и радостью в то время, когда у него вообще ничего не было, и когда Люк больше не мог им пользоваться, он настоял, чтобы я забрал его себе. Но с тех пор как я уехал из Коннектикута много лет назад, чёрный «Харлей» редко покидал территорию кладбища. Может, раз в месяц, когда я осмеливался заехать в ближайший продуктовый магазин за провиантом, но кроме этого мотоцикл использовался только для поездок по кладбищу.

Я сомневался, что это было то, чего хотел Люк, когда передал мне ключи, но мог ли он всерьёз ожидать от своего замкнутого младшего брата чего-то другого? Или, может, тот думал, что этот проклятый байк обладает какой-то силой, способной вернуть человеку уверенность и нормальные социальные навыки — будто у меня они вообще когда-либо были.

Я тихонько фыркнул, надевая шлем и садясь на мотоцикл, вспомнив Люка и то, как ему никогда не нужен был «Харлей», чтобы заводить друзей или знакомиться с девушками — но, конечно, байк никогда не мешал.

А мне? Он давал лишь ощущение ветра, свободно проходящего сквозь волосы. И обычно этого было достаточно.

Кладбище закрывалось на закате каждый вечер. Бросив быстрый взгляд на часы, я увидел, что у меня осталось около трёх часов до того, как нужно будет запереть ворота. Но это было нормально. Мне не понадобилось бы столько времени, чтобы избавиться от того, что проснулось во мне. Быстрая поездка по городу, может быть, остановка где-нибудь, чтобы перекусить, и я был бы в порядке на следующие несколько лет.

По крайней мере, я на это надеялся.

* * *

За всё время, что жил в Салеме, я не брал еду ни в одном из местных ресторанов — разве что изредка заезжал в «Макдоналдс». Отчаянное желание оставаться незаметным и одиноким подавляло любое любопытство. Но, видимо, в воздухе этой ночи было что-то особенное — что-то сладкое и необъяснимое, — потому что я обнаружил, как иду по тротуару в сторону «Деревенской таверны».

Голод и интерес нахлынули внезапно, пока я делал свою первую спонтанную прогулку по Дерби-сквер в Салеме.

Легко понять, почему я раньше никогда не оказывался на прогулке по маленькой городской площади, заполненной лотками уличного рынка с разнообразными странностями и диковинками, хотя слышал рассказы и видел фотографии в соцсетях. Несколько лет уединённой жизни могли показаться многим долгим сроком, но для меня это было просто нормой. Чёрт, большую часть своей жизни я намеренно держал себя в заключении — будто горбун, охраняющий свою священную башню. Только Люк умел вытащить меня за пределы привычного, неустанно обещая повеселиться и хорошо провести время.

«Что бы он сейчас обо мне подумал?» — с грустной улыбкой думал я, спускаясь по широким кирпичным ступеням на улицу.

Я представил себе его недоверчивый смех, покачивание головой и закатывание глаз, как вдруг мой желудок громко заурчал, напомнив, что я не ел с обеда. Быстро взглянув на часы, я был удивлён, что прошло уже два часа. Мой драгоценный, тщательно выверенный режим был нарушен, и я едва не споткнулся на последней ступеньке, чуть не влетев прямо в прилавок с благовониями и лампами.

Скоро придёт время запирать ворота, а мне нужно поесть.

Поэтому я достал телефон и стал искать рестораны в этом районе, чувствуя нелепое смущение от того, что я их не знал. Я был не лучше окружающих меня туристов, которые искали рекомендации в Интернете, вместо того чтобы полагаться на свой опыт проживания в этом городе почти пять лет.

«Жалкий, Чарли. Вот кто ты. Полный долбоёб. Чёртов псих. И...»

«Хватит».

Я встряхнул головой, прогоняя голос, и увидел в результатах поиска список лучших ресторанов Салема. На первом месте была «Деревенская таверна», поэтому я позвонил туда, чтобы сделать заказ на вынос. Потому что, видит Бог, я ни за что не собирался садиться в ресторане и есть. Но никто не говорил, что я не мог схватить свою еду и убраться к чёртовой матери, прежде чем кто-нибудь успеет меня заметить.

И именно это я и сделал.

Припарковав мотоцикл Люка, я поспешил по улице к ресторану, вошёл внутрь, пробормотал своё имя и взял заказ. Персонал работал быстро и эффективно, и я вышел оттуда, не успев совершить глупость и посмотреть кому-нибудь в глаза. Но я двигался слишком быстро, приближаясь к углу, готовый перейти дорогу. Я был слишком сосредоточен на том, чтобы засунуть кошелёк в задний карман, достать ключи из куртки, удерживая в то же время пакет с едой и долгожданный стакан с газировкой. Был слишком отвлечён, слишком погружён в свои долбанные мысли, думая о жизни, которую уже не мог вернуть, чтобы заметить женщину, выходящую из-за угла, и людей, которые шли с ней.

Столкновение было резким. Её тело с силой врезалось в меня, и напиток вылетел у меня из руки. Я торопливо отступил назад, создав дистанцию, прежде чем осмелился бросить быстрый взгляд на её лицо.

«Ни хрена себе».

Если удар её тела был шокирующим, то её невероятную красоту можно было описать только как катастрофическая. Копна чёрных как смоль волос, пряди которых свободно обрамляли лицо. Бледная, призрачная кожа была украшена множеством пирсингов — больше, чем я успел сосчитать за мгновение, но эти глаза… зелёные, неземные…

Я никогда раньше не видел зелёного такого насыщенного оттенка, не знал, что глаза могут быть такими — глубокими, как лес под дождём, и в то же время яркими, как изумруд в темноте, и в тот же миг этот цвет стал моим любимым. Я знал, что запомню его на всю жизнь. Я жаждал ещё одного взгляда, но у меня не было выбора, кроме как голодать.

«Ты чёртов долбоёб, Чарли. Отвернись, пока она не заметила, что ты на неё пялишься».

«Неудачник».

«Извращенец».

Я опустил голову ещё ниже, переведя взгляд на лужу напитка у своих ног, но не раньше, чем заметил холодный, пристальный взгляд высокого мужчины, стоявшего рядом с ней.

«Парень?»

«Муж?»

Я хотел бы исчезнуть и отказаться от желания выйти за пределы моего кованого забора и каменных столбов.

— О! — воскликнула женщина хриплым, чувственным голосом. — Мне так жаль!

Я не мог говорить. Не мог заставить рот шевельнуться, губы — произнести хоть слово. Боялся, что ляпну что-то глупое в присутствии женщины, более сногсшибательной, чем полная луна над головой, сияющей ярче уличных фонарей и дразнящей своей настороженной улыбкой. Я сильнее сжал пакет с едой, чувствуя, как она с каждой секундой остывает, и уставился в лужу у ног.

— Простите, — повторила женщина, уже копаясь в сумке на бедре. — Вот, позвольте мне заплатить. Я могу...

— Не надо, — поспешно выпалил я, выталкивая слова с усилием, резко, раздражённо.

Я крепче сжал пакет, еда с каждой секундой становилась всё холоднее, и прежде чем женщина или кто-то из её компании успел что-то ответить, я промчался мимо них, полный сожалений и бешеного потока самобичевания, крутившегося в голове, и внезапно потерявший всякий аппетит.

«Неудачник».

«Урод».

Пока мой неумолимый внутренний голос продолжал изводить меня, я швырнул пакет в ближайшую урну и, сжав кулаки, побрёл обратно к мотоциклу Люка.