КОННЕКТИКУТ, ВОСЕМЬ ЛЕТ

— Чарльз Корбин?

Я быстро оторвал взгляд от книги и увидел, как в скучную приёмную вошла женщина с планшетом в руке, а затем посмотрел на маму. Она уже начала подниматься со стула рядом со мной и ободряюще кивнула.

— Это ты, Чарли. Пойдём.

Мой животик сейчас болел сильнее, чем когда мама забирала меня рано из школы. Она сказала, что это бабочки от волнения, но бабочки порхают и танцуют в небе, как балерины. А ощущение в моём животе совсем не напоминало танец. Это чувство причиняло боль. Оно вызывало гнев и напоминало мне ос, которые прошлым летом устроили гнездо под крышей веранды.

Мои ноги отяжелели, словно были набиты камнями, когда я сполз с сиденья и наклонился к полу, чтобы взять рюкзак и засунуть туда книгу. Я знал, почему мы здесь. Знал, что это связано с тем, о чём мама и папа шептались по ночам.

«Мы должны что-то с ним сделать, Сью. Мы не можем просто... позволить ему быть таким».

«Я знаю».

«Они мучают его».

«Я знаю, Пол. Ясно? Я знаю».

Они думали, что со мной что-то не так; так думали все. Я понял это по тому, как мои учителя смотрели на меня, будто я мог сорваться в любую секунду. Понял это по тому, как другие дети в школе не смотрели на меня вообще — если только не издевались надо мной. Но мне было не так важно, что они думают, как то, что думали мама и папа, и я думал, что всё в порядке, пока не позвонил директор и они не начали перешёптываться.

Теперь я знал, что что-то не так. Мой мозг был испорчен, как говорили другие дети в школе. Я был ненормальным. И теперь мама привела меня к этому дурацкому доктору, чтобы он это исправил.

Вместе мы прошли через приёмную к той даме с планшетом, мама держала меня за плечо, а мои кроссовки скрипели по серому ковру. Мы попытались пройти мимо неё в коридор, но дама нас остановила.

— Доктор хотел бы сначала поговорить с Чарльзом наедине, если вы не возражаете, миссис Корбин.

Мама сжала моё плечо и не отпускала.

— Наедине? Почему наедине?

— Просто чтобы мы могли точно оценить состояние ребёнка без возможности...

— Без возможности чего? Вы думаете, что моё присутствие может повлиять? — Голос мамы звучал ещё более разгневанно, чем раньше. — Кроме того, что он будет чувствовать себя немного более уверенно в обстановке, которая и так его нервирует.

Дама сглотнула и прижала планшет к груди.

— Если вам некомфортно...

— С тем, что мой сын вынужден говорить один с группой незнакомцев? Нет, мне это некомфортно.

Дама поджала губы, как всегда делала одна из моих учительниц, когда ела зелёные яблоки. Затем кивнула головой.

— Хорошо. Ну, если вы пойдёте за мной...

* * *

Они задавали мне много вопросов — сначала эта дама, а затем пожилой мужчина, который был очень похож на моего дедушку, только с усами.

Они задавали много вопросов, но сами почти ничего не говорили.

Например: «Что тебя пугает?» И: «Это только дома, или ты боишься и в школе, и в других местах?» И: «Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что у тебя появляются чувства?» И: «Что происходит, когда у тебя появляются эти чувства, Чарли? Ты видишь людей или слышишь голоса? Или ты просто... чувствуешь?»

Они задавали мне вопросы так, как будто не верили ни единому моему слову, как мои учителя и другие дети в школе. И они задавали эти вопросы так долго, что я не мог усидеть на месте, и я не знал правильных ответов, и мне хотелось плакать. Тогда мама сказала им, что хватит, что я уже достаточно наслушался... и она была права.

Я устал и хотел домой, где мой старший брат Люк мог бы поиграть со мной, если бы рядом не было его тупого друга Ричи.

Затем старик что-то сказал маме, пока я разглядывал свои новые кроссовки.

— Миссис Корбин, я настоятельно рекомендую вам рассмотреть возможность приёма антидепрессантов и, возможно, даже нейролептиков¹, если вы хотите, чтобы у вашего сына был хоть какой-то шанс полностью раскрыть свой потенциал, как в умственном, так и в социальном плане.

— Подождите минутку, — подняла мама руку, словно призывая доктора остановиться. — Я понимаю тревогу, хотя не уверена, что хочу сразу прибегать к лекарствам, не попробовав другие способы справиться с проблемой. Но вы хотите сказать, что верите в то, что мой сын — психопат?

— Я совсем не это имел в виду. Но у него явно галлюцинации...

— Галлюцинации? Без обид, доктор, но не думаю, что плохое предчувствие по поводу урагана третьей категории делает его помешанным.

— При всём уважении, миссис Корбин, ваш сын сказал, что у него было предчувствие, что ураган нанесёт ущерб вашему дому, не так ли? Это означает, что он представлял себе...

— Ему восемь лет! — закричала мама, заставив меня вздрогнуть. Теперь её голос звучал ещё злее, совсем как в тот раз, когда Люк забывал выносить мусор три дня подряд. — Чарли был в ужасе от того, что должно было произойти, и его страх дал волю воображению, а это, в свою очередь, спровоцировало приступ тревожности. И, напомню вам, именно поэтому я думала, что мы здесь. А вовсе не для того, чтобы обсуждать, психопат он или нет.

Я глубже вжался в сиденье, думая об урагане. Тот самый, который унёс наш дом.

Неприятные ощущения в животе начались, когда папа включил канал о погоде одним летним днём, когда мне было семь лет. Человек по телевизору сказал, что нас ждёт сезон ураганов, и это слово — «ураган» — не переставало звучать у меня в голове снова и снова. От этого у меня волоски на руках встали дыбом, и мне стало страшно. Когда я спросил об этом, папа сказал, чтобы я не волновался и что с нами всё будет хорошо. Но я ни капельки не поверил ему, потому что, то чувство в животе как-то подсказывало мне, что это не так. Это чувство навело меня на мысль, что должно произойти что-то очень, очень, очень плохое.

Я не мог перестать думать об этом в течение нескольких месяцев, а это было очень, очень долго. И просто продолжал вспоминать, что сказал тот парень по телевизору (что нас ждёт сезон ураганов), и продолжал чувствовать, что мне нужно что-то сделать, чтобы Люк, мама и папа послушали меня, потому что что, если это плохое предчувствие окажется верным?

Итак, я говорил об этом всё время, пока не заплакал, не закричал и не хлопнул дверью своей спальни. Наконец, тот парень с канала о погоде рассказал об урагане. Он сказал, что ураган приближается и будет сильным, и мама с папой посмотрели друг на друга большими испуганными глазами. Затем они собрали наши вещи и отвезли нас в Пенсильванию, чтобы мы пожили у нашей тёти.

Ураган унёс наш дом, но не нас. Мы были в порядке. Я поступил правильно, рассказав семье о своём плохом предчувствии, но старый доктор смотрел на меня так, словно я был неправ. Он смотрел на меня так же, как мои учителя. Так же, как смотрели на меня Ричи и другие дети в школе.

Как будто я был сумасшедшим.

— Я всего лишь пытаюсь помочь, миссис Корбин, — сказал доктор усталым голосом. — Я всего лишь хочу лучшего для вашего сына.

Мама сразу ничего не ответила, и я оторвал взгляд от своих кроссовок, чтобы посмотреть на её лицо. О да, мама действительно была в бешенстве. Я понял это по тому, как покраснели её щёки и как сморщились губы, как будто она съела слишком много кислых конфет. Мама перевела взгляд с доктора на даму с планшетом, и открыла рот, как будто собиралась что-то сказать. Но прежде чем произнесла хоть слово, мама посмотрела на меня, и злость исчезла.

Затем мама улыбнулась, хотя и выглядела немного грустной. Я не знал, почему, но точно знал, что эти сердитые осы в моём животе немного успокоились.

— Знаете что? — сказала мама, на мгновение задержав на мне взгляд своих тёмно-карих глаз, затем снова посмотрела на доктора и продолжила: — Я не думаю, что вы знаете, что лучше для моего сына. И не думаю, что кто-либо из вас — ни учителя, ни кто-либо из вас в этом кабинете — не знает, что лучше для моего сына. А теперь, — она поспешно встала, схватила свою сумочку со стула рядом с собой и протянула руку, чтобы взять меня за руку, — мы уходим, а вы можете взять свои нейролептики и засунуть их себе в задницу.

* * *

— Она не говорила «задница», — проворчал Люк, отрываясь от телевизора, чтобы бросить на меня гневный взгляд.

— О да, сказала, — возразил я, а потом снова улыбнулся.

Мама почти никогда не ругалась. Она всегда кричала на папу, когда он ругался в нашем с Люком присутствии, и говорила, что он оказывает на нас дурное влияние. Поэтому услышать, как мама ругалась на того доктора, было, по-моему, самым крутым поступком в её жизни.

— Итак, какой теперь план, Сью? Я думал, ты собиралась отвести его к тому врачу, которого порекомендовала школа, чтобы он его осмотрел, и сделать всё необходимое, чтобы разобраться.

«Разобраться». Папа говорил так о протечке в ванной и о том случае, когда не включался свет. «Разобраться» означало, что что-то было проблемой. Я был проблемой.

Жёсткий взгляд в глазах Люка исчез, когда он сжал губы, услышав голос папы на кухне. Теперь он просто выглядел грустным.

Грустным из-за меня.

— Они хотели назначить ему нейролептики, — сказала мама.

— Ага, и?

Мама издала такой звук, словно не могла поверить, что папа мог сказать что-то подобное.

— Ты серьёзно? Ты думаешь, он псих?

— Сью, я не говорю...

— Что именно ты хочешь, чтобы я сделала, Пол? А? Ты хочешь, чтобы я отвезла его обратно в то место и позволила им обращаться с ним, как с какой-то… лабораторной крысой, и накачивать его таблетками? Хочешь, чтобы они обращались с ним как с ненормальным? Боже мой. Он наш сын, Пол. Ты не слышал, что они говорили. И не видел, как они на него смотрели. Ты не... — Её голос сорвался, и я понял, что мама плачет.

Мне не нравилось, когда мама плакала.

Мне не нравилось, что я довёл её до слёз.

— Милая, — тихо сказал папа и послышался звук отодвигаемого стула от стола.

— Он не сумасшедший, Пол, — всхлипнула мама.

— Я никогда не говорил, что он сумасшедший. Я просто... — громко застонал папа. — Я хочу, чтобы у него была хорошая жизнь. Хочу, чтобы Чарли был счастлив. И не хочу, чтобы он был одинок. А эта школа... ты же знаешь, что они его погубят, если он не... если мы не...

— Значит... он не вернётся.

Тут глаза Люка стали по-настоящему большими.

«Что?» — спросил он беззвучно, шевеля губами.

Но я не знал, что сказать. Моё сердце билось так сильно, так быстро.

— Я оставлю его дома, — сказала мама. — Сама буду его учить.

Папа сразу ничего не ответил. Я подумал, что он злится. Подумал, что он будет кричать на маму.

Но потом он спросил:

— А как же Люк?

— У него всё хорошо в школе. Люк получает неплохие оценки, и у него есть хорошие друзья, — ответила мама, и в её голосе звучали уверенность и решимость. — Но если мы хотим дать Чарли наилучший шанс преуспеть в этом мире, думаю, что лучшее, что мы можем сделать, — это забрать его оттуда. Я найду несколько книг о том, как помочь ему справиться с тревогой. Если это не поможет, может быть, мы найдём лучшего врача, который не будет сразу назначать лекарства. Но пока что мы заберём его из школы.

— Хорошо, — без колебаний сказал папа. — Чарли не вернётся в школу.

Люк покачал головой, один уголок его рта поднялся в ухмылке, и он прошептал:

— Ты такой везучий засранец.

* * *

На следующий день Люк пошёл в школу, а я нет. Вместо этого мама сказала, что нам нужно кое-что сделать, и велела мне одеться. Затем мы сели в машину и поехали завтракать в «Макдоналдс». Именно тогда мама спросила, слышал ли я, о чём они с папой говорили, и, поскольку я никогда не любил лгать, ответил, что слышал.

— Так ты знаешь, почему ты сегодня не пошёл в школу?

Я кивнул, не отрывая взгляда от своих картофельных оладий и горячих пирожков.

— Ты не против? Потому что, Чарли, если ты хочешь вернуться в школу, то ничего страшного. Мы что-нибудь придумаем. Но если ты хочешь...

— Я ненавижу эту школу, — признался я.

Но мама и так это знала. Она не могла не знать. Разве я не плакал достаточно много раз, прежде чем садился в автобус? Разве не умолял маму оставить меня дома и сказать учительнице, что я заболел?

Мама глубоко вздохнула и сказала:

— Ладно. Хорошо, после того как мы поедим, мы отправимся в магазин товаров для учителей, найдём несколько рабочих тетрадей и... мы разберёмся с этим, Чарли. Хорошо? Ты и я, мы разберёмся с этим вместе.

Я думал о том, что сказал Люк, когда закончил завтрак и пошёл в магазин. Думал о том, как он назвал меня везучим засранцем, пока выбирал учебник по математике, несколько классных наклеек и книгу о солнечной системе. Мне повезло. Повезло, что я не был в школе, где Ричи загнал бы меня в угол в столовой и выжал бы мой пакет с соком на пол или съел бы мой бутерброд, прежде чем у меня появлялась такая возможность. Повезло, что не слышал, как другие дети смеялись надо мной, когда я заикался, отвечая на вопрос учителя — я всегда знал ответы, но терпеть не мог произносить их вслух. Мне повезло, что я был с мамой, что мог пойти домой и посмотреть телевизор, а не играть один во время переменки.

Я был самым счастливым ребёнком на свете.

Но потом Люк вернулся домой, и я был счастлив, пока Ричи не последовал за ним в дом. В этом не было ничего странного — он жил всего через два дома от нас со своим младшим братом Томми и их мамой, — но я ненавидел его. Ненавидел Ричи Уилера больше, чем школу, а школу я ненавидел очень сильно.

— Привет, Ричи! — сказала мама, улыбаясь с дивана. — Уверена, ты всё ещё рад, что мы переехали в этот дом, да?

Ричи сначала посмотрел на меня, а потом на маму.

— Ага, это довольно круто.

— Как хорошо, что вы теперь живете так близко друг от друга. — Мама потянулась и тыкнула Люка в руку. — Правда, Люк?

Люк закатил глаза и вздохнул. Раньше ему нравилось, когда мама разговаривала с ним после школы, но теперь он вёл себя так, будто она его раздражала.

— Ага, конечно, мам. Можно нам что-нибудь поесть?

Она кивнула в сторону кухни.

— Ты же знаешь, где еда.

— Круто.

Мой старший брат посмотрел на своего лучшего друга и ухмыльнулся, они оба, совершенно не обращая на меня внимания, побежали на кухню, и я снова почувствовал себя счастливчиком.

Но потом мама спустилась в подвал постирать бельё, а Люк объявил, что ему нужно отлить, и убежал в ванную. В этот момент Ричи вышел из кухни в гостиную с бутербродом с арахисовым маслом и желе в руке. Он медленно подошёл ко мне, откусил кусочек и принялся жевать. Эти осы снова проснулись у меня в животе, и я поёрзал на диване, отодвигаясь всё дальше, пока больше некуда было деться.

— Я сегодня за тебя волновался, Чарли, — сказал Ричи, откусив ещё кусок. — Я думал, может, ты заболел.

Я сглотнул и покачал головой.

— Н-нет, я в-в порядке.

— Ага, — кивнул Ричи и сел рядом со мной, касаясь меня бедром. — Люк сказал, что ты не вернёшься. Он сказал, что твоя мама думает, что ты слишком сумасшедший, чтобы выходить из дома.

— Я-я не сумасшедший, — слабо пробормотал я.

— Может, ты просто убегаешь от меня, — сказал Ричи, словно размышляя вслух, пока доедал свой сэндвич. На его пальцах остались капельки желе, и он, изучая красную каплю, продолжил: — Но ты не можешь убежать от меня, Чарли. Я знаю, где ты живёшь.

Затем он потянулся ко мне рукой и скользнул этими липкими, холодными пальцами по моей щеке, оставляя желе на коже. Слёзы навернулись на глаза, нижняя губа задрожала, и я понял, что сейчас расплачусь. Я всегда плакал, и Ричи это нравилось.

— Скоро увидимся, хорошо? — Ричи вытер пальцы о мою рубашку. — Лучше пойди вытри лицо, малыш. Не показывай своей мамочке, какой беспорядок ты устроил.

Потом, когда Ричи вернулся на кухню, и я почувствовал, как по моим щекам покатились первые слёзы, я задумался, смогу ли я когда-нибудь быть по-настоящему счастлив.