КОННЕКТИКУТ, НАШИ ДНИ

Если Крис относился ко мне с изрядной долей скептицизма, то Барбара — мать Сторми — встретила меня с распростёртыми объятиями.

Как только я переступил порог её кухни, где пахло печеньем, свежим хлебом и яблочным пирогом, она заключила меня в объятия, от которых сердце сжалось, а из груди вырвался мучительно тоскливый вздох.

Боже, как же я скучал по своей матери, и Барбара мгновенно напомнила мне о ней. Она излучала любовь, смех и принятие, ничуть не смущаясь моих длинных волос или татуировок, покрывавших руки. Я полагаю, что это было связано с тем, что она ожидала, что её дочь, занимающаяся пирсингом, приведёт домой такого парня, чтобы познакомить с родителями. Но это всё равно тронуло меня, и я сразу понял, что сорвал джек-пот, когда переступил порог этого дома.

— Боже, Сторми, когда ты в последний раз приводила домой парня? — спросила Барбара так, словно я не стоял прямо перед ней, мужчина, приближающийся к среднему возрасту. — Это было целую вечность назад.

Щёки Сторми порозовели в тёплом, приятном свете, она быстро взглянула на меня.

— Эм, я…

— Билли, да? — вмешался Крис, и на его лице вновь проступила неприязнь. Он покачал головой. — Этот парень был таким…

— Крис, — Барбара явно была недовольна. — Мы не будем это обсуждать. Мы никогда это не обсуждаем.

— Ты сама начала, — возразил он.

— Это был риторический вопрос, — отрезала она, приподняв брови и бросив на него взгляд, предупреждавший: не продолжай.

Он промолчал.

Барбара вздохнула и, удовлетворённая, повернулась к дочери.

— Я так рада, что вы смогли приехать на День благодарения. Ты, должно быть, особенный, Чарли, если Сторми захотела привезти тебя сюда, — сказала она. — И надеюсь, ты любишь печенье, потому что… — Барбара обвела рукой кухонный остров, заваленный противнями с выпечкой, — я приготовила много.

Во мне всплыло воспоминание, такое, о котором я даже забыл, пока не наступил этот момент. Мама пекла печенья на Рождество. Раскатывала тесто на обеденном столе. Высыпала из большого контейнера формочки для печенья. Держала меня за руку, когда мы вдавливали каждую формочку в липкий пласт теста. Кухня наполнялась тёплым, сладким ароматом пекущегося сахарного печенья, а потом мы украшали их, когда они остывали. Я помнил, какими они были на вкус и как нам нравилось их готовить.

Я выдохнул, сердце сжалось от боли, но я поднял взгляд на мать Сторми и искренне улыбнулся.

— Я люблю печенье.

* * *

Ужин состоял из пары заказанных пицц, и, как ни странно, я был этому рад. Давно я не ел коннектикутской пиццы, которая, пожалуй, была лучше той, что подают в районе Салема. А может, просто вкус напоминал о доме и о том, чего я уже никогда не смогу вернуть.

— Ну, Сторми, как дела на работе? — спросил Крис, вытирая пальцы бумажной салфеткой после очередного куска пиццы. — Проделала в ком-нибудь интересные дырки в последнее время?

Женщина рядом со мной улыбнулась, откусив кусок пиццы с пепперони, и проглотила.

— Всё хорошо. Не скажу, что какие-то дырки особенно интересные, но… — Сторми выпрямилась на стуле, оживлённо приподняв брови. — Вообще-то, недавно приходил один парень, хотел сделать дермальные импланты в форме Кассиопеи. Ну, созвездия. Оказывается, это имя его дочери. Я подумала, это очень мило.

Я наклонил голову, представляя себе дизайн, выполненный из сверкающих драгоценных камней на чьей-то коже.

— Это дейст…

— А что такое дермальные импланты? — перебила Барбара.

Сторми оживилась, наклонилась вперёд, опершись локтями о стол.

— Я опущу жуткие подробности. В общем, это пирсинг, который вживляют под кожу. Он закрепляется с помощью металлической детали, похожей на лапку, и…

Барбара явно пришла в ужас, сморщив нос и скривив губы.

— Закрепляется?

— Ну, я делаю небольшое отверстие в коже и помещаю эту «лапку» под неё. Потом кожа заживает вокруг неё, прорастает через маленькие отверстия в металле, чтобы…

— О боже! — Барбара отчаянно замахала руками. — Нет, больше не надо подробностей.

Сторми рядом со мной словно сжалась, плечи поникли. Родители, возможно, не заметили этой перемены в её поведении, но я заметил.

— Ну, ты же спросила…

— Не понимаю, как ты можешь этим зарабатывать на жизнь, — продолжила её мать, качая головой и отодвигая тарелку. — Никогда не пойму, как можно причинять людям боль за деньги. Самому хотеть, чтобы с тобой такое сделали, — уже странно, но быть тем, кто это делает? Никогда не пойму.

Сторми сжала губы, замолчав вместо того чтобы защищаться. Я посмотрел на неё — она ковыряла кусочек пепперони, отщипывая края от сыра чёрным кончиком ногтя, — потом на её мать, которая подносила к губам стакан воды, качая головой.

Я понимал, что родители часто не одобряют выбор детей. Понимал, что упрёки Барбары шли от сердца, она просто хотела лучшего для дочери, пусть и высказала это резко и неуместно.

Но Сторми рассказывала мне, почему уехала из Коннектикута. Её юность была полна ошибок, а родители не давали ей принятия, в котором она нуждалась, чтобы чувствовать себя комфортно в их окружении. Во мне вспыхнула ярость, когда я увидел, как эта сильная, уверенная, красноречивая женщина превращается в смущённую, увядшую версию себя рядом с родителями. Как будто она всё ещё та девочка, жаждущая их одобрения, и почему бы ей его не получить? Сторми создала себе имя. Она выбралась из грязной ямы зависимости и бог знает чего ещё, нашла свет, а её мать имеет наглость критиковать?

Не задумываясь, я открыл рот.

— Когда мне было восемь, лучший друг моего брата загнал меня в школьный туалет. Он швырнул мой рюкзак в унитаз, а потом помочился на него. Ему было одиннадцать, достаточно взрослый, чтобы понимать, что так делать нельзя. И это был не первый раз, когда он вытворял подобное. Хотя мама не знала, что это он творил со мной всю эту гадость, она понимала, что меня жестоко травили просто за то, что я был собой. Примерно тогда она забрала меня из школы и стала учить сама.

Я сделал паузу, чтобы перевести дух, и осознал, что все взгляды за столом теперь прикованы ко мне. Осознание, что я в центре внимания и высказываю свои мысли перед людьми, которых почти не знаю (за исключением Сторми), заставило сердце бешено колотиться. Но отступать было поздно — я ведь говорил это ради неё, — так что я продолжил:

— Моя мама всегда поощряла меня быть собой, каким бы я ни был. Даже если это не совпадало с её ожиданиями, а я уверен, что так и было. Мои родители давно умерли, но мне хочется верить: если бы они были живы, они гордились бы мной, чем бы я ни занимался. Потому что, по крайней мере, я честно зарабатываю на жизнь.

Краем глаза я заметил, как Сторми покосилась на меня, и на её губах промелькнула лёгкая улыбка. Её ладонь скользнула по моему бедру, нашла мою руку, и наши пальцы переплелись.

— А чем именно ты занимаешься? — монотонно спросил Крис.

— Я смотритель кладбища неподалёку от Салема, — ответил я, высоко держа голову.

— Ты думаешь, этого хотели бы твои родители? — спросил он без злобы, лишь с искренним любопытством.

Я пожал плечом.

— Честно говоря, сэр, не думаю, что это имеет значение. Задача родителей — сделать так, чтобы ребёнок вырос хорошим человеком, а не диктовать каждый шаг его жизни.

Крис сложил руки на столе и наклонил голову, заинтригованный.

— Ты считаешь себя хорошим человеком?

— Пап! Ну серьёзно? — воскликнула Сторми.

— Что? — пожал плечами её отец. — Это честный вопрос.

Сторми сжала мою руку, её ногти впились в мою кожу. Я не вздрогнул от резкой боли. Её отец испытывал меня, оценивал. Он хотел знать, действительно ли вкус его дочери в мужчинах так сильно изменился за последние пятнадцать лет. Мог ли я его винить? Разве я поступил бы иначе, если бы у меня была дочь с историей саморазрушения? Не имело значения, что ей уже за тридцать. Не имело значения, что она уже больше десяти лет жила самостоятельно. Они всегда будут её родителями, Сторми всегда будет их ребёнком, и они всегда будут беспокоиться о её благополучии. Я не мог осуждать их за это, так же как не мог честно сказать, что я хороший человек.

— Не знаю, — ответил я, выдерживая его твёрдый взгляд.

Крис нахмурился.

— Не знаешь?

Сторми ослабила хватку. Её большой палец легко погладил мой, и я почти почувствовал это лёгкое прикосновение сквозь шквал причин, по которым я не считал себя по-настоящему хорошим человеком. Нет, я хотел им быть. Я хотел верить, что я им являюсь. Но хотеть — не значит быть.

Хороший человек не бросает старшего брата. Хороший человек не имеет крови на руках. А у меня всё это было. Я ушёл. Я украл жизнь. У меня был выбор поступить иначе, но я не поступил. И осознание того, что я был способен на это, только убеждало меня, что я могу сделать это снова. Так как же я мог смотреть в глаза этому человеку и говорить ему, что я достоин его благословения?

«Жесть, да какого хрена я вообще здесь делаю?»

— Нет, — ответил я; голос звучал грубо, как наждак, а сердце камнем провалилось в желудок. — Не знаю.

— Хм. — Крис поднял сложенные руки, потирая пальцем нижнюю губу. — Ну что ж, хочешь узнать, что думаю я?

Не уверен, что хотел, но всё же приподнял подбородок. Готовый выслушать, как этот человек оценит мой характер, после того, как знал меня всего три часа.

— Я...

— Знаешь что? Это глупо! — перебила Сторми напряжённым, дрожащим голосом, убрав руку с моей и оттолкнувшись от стола. — Я думала, будет здорово познакомить вас с Чарли. Думала, вы обрадуетесь, что я наконец — впервые в жизни! — нашла нормального парня, который действительно рад быть со мной, хорошо ко мне относится, готовит, убирает и не тратит время на то, чтобы накачиваться наркотиками. Но, видимо, я ошиблась.

Она встала и уже направилась к двери из столовой, когда отец окликнул её:

— Сторми, если бы ты дала мне закончить…

— Пап, зачем ты вообще начал? — Сторми резко развернулась к нему. — Ты уже устроил ему допрос, прежде чем он успел что-то сказать. И, мама… — она повернулась к ошеломлённой матери, чьи глаза наполнялись слезами, а рот приоткрылся от шока и отчаяния. — Чарли всего лишь говорил, что, может, стоило бы хоть раз поддержать меня. Может, стоило бы просто… порадоваться, что я счастлива. Понимаете? Это что, так сложно?

Затем Сторми вышла из комнаты, её тяжёлые ботинки на платформе громко стучали по половицам, пока она шла через гостиную к входной двери.

«Боже, что, чёрт возьми, происходит?»

Я опустил взгляд на недоеденный кусок пиццы на тарелке, вспоминая, что Сторми недавно говорила о своих родителях. О том, как сильно любит их, но нуждается в дистанции, чтобы сохранять мир. Теперь я это понимал. Как быстро всё развернулось… Это моя вина? Может, отчасти, но не совсем. Их раны были глубже, чем моя поспешная попытка защитить её профессию.

Я поднял взгляд и посмотрел на её мать, потом на отца; оба выглядели растерянными и огорчёнными.

«Как они могут не благодарить Бога каждый чёртов день за то, что их дочь не повторила судьбу друга, похороненного через дорогу?»

Я глубоко вздохнул, покачал головой и прикусил нижнюю губу. Люди никогда не учатся. Никогда не ценят то, что имеют, пока не потеряют, не зря это расхожая фраза. И никакие мои слова ничего не изменят. Но…

— Может, я и не знаю, хороший ли я человек, — сказал я, медленно поднимаясь со стула. Оба родителя вздрогнули от звука моего голоса и уставились на меня широко раскрытыми глазами. — Но я точно знаю: Сторми — величайшая женщина, которую я когда-либо встречал. Бог, наверное, впервые в моей жизни улыбнулся мне, когда послал её ко мне. И я знаю, что вы считаете своим долгом желать для неё лучшего. Но… — я выдохнул и отодвинул стул, едва осознавая, как могу говорить с ними вот так — защищать её без тени слабости, хотя никогда не умел защитить себя. — Я молюсь каждый день, чтобы она никогда не передумала, хотя, наверное, должна бы. Потому что, если что-то и может убедить меня, что я хороший человек, так это знание, что она по какой-то причине считает меня таким.

Не дожидаясь их ответа, я развернулся и пошёл искать Сторми. Едва слышал свои шаги из-за грохота сердца в ушах.

* * *

Сторми стояла на тёмном крыльце, прислонившись к деревянному столбу. Её дыхание вырывалось короткими, сердитыми серебристыми облачками, растворяясь в холодной ночи.

— Ты в порядке? — спросил я, тихо закрывая за собой дверь.

— Да я бы сейчас за сигарету убила, но… — Сторми вздохнула и энергично потёрла открытые предплечья. — В общем… в порядке. То есть буду в порядке. Просто… — Её печальный взгляд встретился с моим. — Прости.

Ошеломлённый, я прищурился, расстёгивая пуговицы рубашки.

— С какой стати тебе извиняться?

Она слабо улыбнулась, но глаза остались серьёзными, и с горьким смешком махнула рукой в сторону дома.

— За это. За то, что сказала тебе, будто тут всё будет нормально. Вообще-то обычно так и есть. Я не всегда спорю с родителями. Но… — Сторми глубоко вздохнула, а я накинул рубашку на её плечи. — Обычно тут моя сестра с детьми, и внимание переключается на них. А родители просто обожают моего зятя. Что, чёрт возьми, смешно, учитывая, что он отмотал приличный срок и…

— Твой зять сидел в тюрьме? — Я не ожидал такого после всех упрёков, которые её отец бросил в мой адрес.

Сторми закатила глаза и кивнула.

— Ага. И это… — Её взгляд скользнул к кладбищу через дорогу, утонувшему во тьме. — Это уже совсем другая история. Но в общем он неплохой парень. Я его очень люблю. И благодаря ему моя сестра и племянник вообще живы, так что я ему обязана.

Я многого не знал о её семье. За последние три минуты Сторми вывалила несколько фактов, породивших массу вопросов и догадок. И я задумался: если она так мало рассказывала мне о своей семье, то насколько мало они знали обо мне? Сторми говорила, что любит родных, и я верил ей. Но ещё она упоминала, что отношения натянутые, и теперь я начинал понимать, насколько глубока эта пропасть с обеих сторон.

— Может, тебе стоит с ними поговорить, — предложил я, вставая за её спиной и положив руки на плечи. Машинально разминая напряжённые мышцы, мечтая, чтобы я мог позвонить своим родителям и рассказать им всё, что знал о ней.

— Ты видел, что происходит, когда я пытаюсь с ними поговорить.

Я улыбнулся.

— Не уверен, что это можно назвать разговором.

— Прости. Мама задала вопрос, я попыталась объяснить, но она оборвала меня и проявила неуважение к моей работе. Потом ты вмешался — за что спасибо, — а папа продолжил проявлять неуважение к тебе. Так что прости, что не хочу возвращаться туда и устраивать чёртову душещипательную беседу, но…

Её прервал звук открывающейся за нами двери, и мы повернули головы, чтобы посмотреть, как её родители вышли к нам. Мать в толстом свитере, отец в пальто — явно лучше подготовились к ночной прохладе. Похоже, они подготовились и к чему-то ещё.

— Сторми, — начал Крис, прочистив горло. — Мы хотим извиниться.

На сердце вдруг стало легче от искренности в его голосе. Барбара придвинулась к мужу и кивнула в знак согласия.

— Мы оба виноваты, — сказала она. — У нас всегда так. Ты знаешь, мы тебя любим…

— Знаю, — тихо ответила Сторми, опустив подбородок к груди. Я крепче сжал её плечи.

Барбара прерывисто втянула воздух носом, будто готова расплакаться.

— Мы просто никогда не умели нормально общаться. И никогда не умели принять, что ты…

Она замолчала, словно подбирая слова, и тогда Крис добавил:

— Выросла.

— Да, — кивнула Барбара. — Но мы хотим стать лучше. Мы будем стараться.

Когда стало ясно, что родители сказали всё, Сторми кивнула.

— В общем-то, я тоже не образец общения с вами, так что…

— Это наша вина, — сказал Крис.

Сторми пожала плечами.

— Честно говоря, это, наверное, вина всех нас.

— Ну, тогда давайте все пообещаем, что будем стараться, хорошо? — сказала Барбара, и в её голосе слышались решимость и эмоции.

Сторми глубоко вздохнула и кивнула.

— Хорошо.

— И мы хотим, чтобы ты знала, что мы гордимся тобой, — быстро добавил Крис, как будто ждал, чтобы это сказать.

— Спасибо, пап.

— Даже если мы не совсем понимаем...

— Да. Я знаю. Вам и не нужно понимать, всё нормально.

Крис осторожно коснулся пальцами руки дочери, будто не уверен, не будет ли это слишком. Потом они оба развернулись, собираясь вернуться в дом. Мать открыла дверь и переступила порог, но отец задержался.

— О, и ещё, Чарли, — сказал Крис, глядя мне в глаза. — Я не знаю твоей истории. Надеюсь, однажды ты нам её расскажешь. Но, как бы то ни было, думаю, что только хороший человек может встать на защиту тех, кто ему дорог. И мне кажется, твои родители гордились бы тобой за это.

* * *

Мы закончили готовиться ко сну в гостевой комнате, которая когда-то была детской Сторми. Впервые за несколько недель наш день не завершился сексом. Я не стал проявлять инициативу, а когда она тоже не сделала этого, я предположил: ей просто неловко из-за того, что комната её родителей находится прямо в конце коридора. Когда мы обнялись, Сторми прижалась спиной к моей груди и подтвердила это, хоть и другими словами.

— В последний раз, когда у меня был парень в этом доме, мама застала нас, когда мы трахались в ванной, — тихо призналась она.

Мне не нравилась мысль о том, что она трахается с кем-то другим здесь. Чёрт, мне вообще не нравилась мысль о том, что она трахается с кем-то другим.

— И как будто этого было недостаточно, позже той ночью мой отец застал нас, когда мы снова занимались этим здесь.

Я сжал губы, когда волна унизительной ревности накрыла меня с головой. Я делил с этой женщиной постель каждую ночь на протяжении нескольких недель и был хотя бы в некоторой степени осведомлён о её насыщенном и относительно распутном прошлом. Но услышав об этом сейчас, я почувствовал отвращение на многих уровнях. Я попытался напомнить себе, что я взрослый мужчина со своим прошлым, и это немного успокоило ревность, но недостаточно, чтобы перестать чувствовать стыд.

Она, должно быть, почувствовала, как напряглась моя рука у неё на талии, и повернулась в моих объятиях, прижала ладони к моей груди. В темноте комнаты я едва различал очертания её глаз, смотревших на меня.

— Тогда я была идиоткой. Я не уважала ни себя, ни родителей. И тот парень был не лучше. Мне было плевать на всё, кроме желания забыться, и я делала для этого что могла, обычно с помощью наркотиков. А если их не было, помогали секс и алкоголь.

В горле встал твёрдый комок эмоций, появившийся словно из ниоткуда. Она так напоминала мне Люка. Почти слишком сильно. И иногда, когда Сторми говорила вот так, казалось, будто кто-то — или что-то — пытается передать мне послание. Может быть, я оказался на этой планете, чтобы быть рядом с ней — так, как не смог быть рядом с ним.

— Но сейчас мне не всё равно, — продолжила она твёрдо и искренне. Постучала пальцем по моей груди, прямо над колотящимся сердцем. — Мне не всё равно насчёт нас. И мне не всё равно, что думают мои родители. Я хочу, чтобы они знали, что у нас всё по-настоящему. Что я с тобой не потому… не потому, что твой друг может достать хорошую дурь или что-то в этом роде. И я хочу, чтобы родители знали, что я способна уважать правила их дома, даже если раньше этого не делала. Я слишком дорожу тобой и нами, чтобы использовать тебя как способ бунтовать против них. И я просто… — Сторми резко выдохнула, словно долго сдерживала дыхание. — Просто хотела, чтобы ты знал это, на случай если ты задаёшься вопросом, почему…

— Тебе не нужно ничего мне объяснять, — прошептал я, убирая прядь волос за её ухо.

— Знаю, но ты мог подумать, что я всегда готова… ну, ты понял, — Сторми неловко рассмеялась, опустив подбородок, избегая моего взгляда в темноте.

«Боже, неужели она так думает? Неужели считает, что я с ней только из-за того, что может предложить её тело?»

— Сторми, я благодарен за всё, но ничего не жду. Если я создал впечатление, что хочу тебя только ради…

— О боже, нет! Я не это имела в виду. Я просто… — Сторми усмехнулась, смущённая и растерянная. — Просто не хотела, чтобы ты подумал, будто я вдруг решила: «Ладно, поцелуй в щёку, обнимемся, спокойной ночи». Потому что мне правда нравится наша сексуальная жизнь, и я бы с удовольствием занялась этим прямо сейчас, особенно после того, как ты сегодня заступился за меня. Но… я стараюсь поступать правильно, вот и всё…

Я положил ладонь на её щёку, поглаживая большим пальцем скулу.

— Я здесь не для того, чтобы переспать с тобой в доме твоих родителей, — тихо сказал я. — Я здесь, потому что хочу быть с тобой. Только и всего. И если бы ты сказала, что больше никогда не хочешь заниматься со мной сексом…

— Такого никогда не случится.

Я фыркнул.

— Но, если бы случилось, это не имело бы значения. Мои чувства к тебе глубже этого. Я…

— Ты влюблён в меня? — спросила она, и в её шёпоте прозвучала нотка надежды.

Вопрос вышиб воздух из лёгких. Я вглядывался в её зелёные глаза в темноте. Сердце билось неистово, хаотично, пытаясь вырваться из груди, чтобы прижаться к её сердцу. Я не хотел лгать, несмотря на весь страх перед откровенностью. Единственное слово, которое я смог выдавить шёпотом:

— Да.

Она выдохнула — почти со смешком — и прижалась ко мне, уткнувшись лбом в моё плечо.

— Вау, — пробормотала она так тихо, что я едва расслышал. — Никто никогда не говорил мне этого раньше.

Я думал, что любил Аманду. Был абсолютно уверен, что любил Джерси. Наверное, в то время я и любил их, насколько мог любить мой юный разум. Но я точно знал: такого чувства у меня ещё не было. Даже близко.

Я бы не вернулся сюда, в Коннектикут, ради кого-либо другого. Я мог сделать это только ради Сторми. Потому что она не сбежала, и ради неё я вернулся.

«Люк должен с ней познакомиться».

Я прижался щекой к макушке Сторми, покусывая нижнюю губу и думая о нём. Думал о том, чтобы выделить время на выходных и попробовать съездить в исправительное учреждение «Уэйуорд» и впервые за пять лет навестить брата.

— Чарли.

Вздрогнув от мысли о Люке, я оторвал щеку от её головы. Она подняла взгляд, пытаясь разглядеть мои глаза в темноте.

— Да?

Сторми обвила рукой мою шею сзади и зарылась пальцами в волосы на затылке. Она притянула мои губы к своим и нежно, ласково, сладко поцеловала. Её дыхание сбилось, и я понял, что она плачет. Я смахнул слёзы и убрал волосы с её глаз. Сторми осыпала поцелуями мои губы, щёку, подбородок, а потом прижалась лбом к моему.

— Что случилось? — спросил я.

— Я просто хотела сказать, что тоже влюблена в тебя.

— Вау, — прошептал я в темноту. — Никто никогда не говорил мне этого… по-настоящему.

Нас охватила эйфория и мы смеялись почти до истерики, окружённые подушками, одеялами и стенами, видевшими слишком много из её юности. Но теперь они видели нечто иное — перерождение. Признание её любви ко мне и моей к ней. Мы целовались, обнимались и опасно приближались к тому, чтобы нарушить правила дома её родителей.

С улыбкой на лице она повернулась в моих объятиях и снова прижалась спиной к моей груди. Переплела свои пальцы с моими и поднесла мою руку к губам, поцеловала костяшки и вздохнула.

— Я счастлива, что стала твоей первой, — сказала Сторми; её воодушевление уже затуманивал сон.

Я поцеловал её в плечо и прошептал в ответ:

— А я ещё счастливее от того, что стал твоим последним.