КОННЕКТИКУТ, ТРИДЦАТЬ ОДИН ГОД

Когда мне было тридцать, а Люку тридцать три, тот всё-таки решил пойти в кино, хоть и терпеть не мог ходить туда в одиночку. Он хотел досадить мне, после того как я попросил его не ходить, словно мы не братья, а вечно препирающаяся пожилая пара.

Иногда так и казалось.

Люк вошёл в кинотеатр со своим попкорном и большим стаканом газировки и нашёл себе место. Он сел, готовый насладиться моментом бунта против своего сверхзаботливого, параноидального младшего брата, когда услышал знакомый голос из ряда позади него.

Люк и другие свидетели, которые выступили с заявлением, дали одинаковые показания об этом разговоре.

Как я всегда говорил, мой брат никогда не был лжецом. Иногда Люк приукрашивал правду, конечно, но редко лгал.

— Эй, Зеро. Наконец-то оправдываешь своё прозвище, а?

Люк утверждал, что пытался игнорировать его, что сидел тихо, просматривая свой телефон в течение нескольких минут, пытаясь отвлечься. Но Ричи всегда был неспособен удержаться от провокаций.

— Где твой бойфренд? То есть брат, если только… чёрт, он теперь твой бойфренд? Вы всегда были охренительно странными. Наверняка он трахается лучше любой бабы, с которой ты был, да?

Люк покачал головой и постарался сдержать гнев, пока начали показывать трейлеры.

Честно говоря, ему следовало просто уйти, и я не раз ему это говорил.

У Люка зазвонил телефон. Это был я. Он прозвонил два раза, и Люк перевёл звонок на голосовую почту.

— Боже, как же я скучаю по малышу Чарли. Давно его не видел. Если расскажешь, как он, я расскажу, как Мелани. Как тебе такой обмен?

Ричи бросил в Люка горсть попкорна. Вместо того чтобы ввязаться в перепалку, мой брат стиснул зубы и написал мне сообщение, ни словом не упомянув о том, что происходит.

— Она о тебе говорила, знаешь. Даже выкрикивала твоё имя, когда я её трахал, но я её немного приструнил. Позаботился об этом.

Ричи лгал. Он никогда не был с Мелани. Даже не знал, где она — никто из нас тогда не знал. Но Люк этого не знал.

— Иди к чёрту, Ричи, — наконец ответил Люк, засовывая телефон в карман кожаной куртки.

— О, тебе не нравится, да? Не нравится, что эта милая киска теперь только моя, а? Не нравится, что она наконец-то сообразила и бросила тебя, лузера?

Примерно в этот момент Люк, по его словам, начал метаться между решениями: уйти, набить Ричи морду, пожаловаться администрации или просто отправиться домой.

Боже, ему стоило просто пойти домой.

— Знаешь, что ещё она мне сказала?

— Да заткнись ты уже наконец на хрен! — выкрикнул кто-то в зале, но Ричи не умел останавливаться.

Он вообще никогда не умел вовремя остановиться, и это в конце концов убило его. Потому что, когда рядом не оказалось никого, кто мог бы удержать Люка, он тоже не смог остановиться.

Ричи наклонился вперёд и прижался губами к уху Люка. Люк попытался отстраниться, но Ричи схватил его за плечи, удерживая на месте.

— Она сказала, что всегда хотела, чтобы малыш Чарли тоже погиб в той аварии. Сгорел дотла, как ваши мама с папой. Ещё она сказала, что вы бы до сих пор были вместе, если бы не его психованный нытик-братец, который вечно плачет, вечно лезет не в своё дело. Она сказала, что сама бы его убила, если бы его член не был больше, чем твой...

Он замолчал, когда кулак моего брата взлетел с подлокотника и врезался ему прямо в рот.

В ту ночь я не заметил крови на руке Люка — был слишком потрясён, — но удар о передние зубы Ричи рассёк ему костяшки.

Один из зубов Ричи треснул, и он взвыл:

— Ублюдок! Ты сломал мой чёртов зуб!

— Ублюдок?! — Люк вскочил, ослеплённый жаждой мести. — Это я ублюдок?!

Он перелез через своё кресло и оказался в ряду Ричи. Ричи начал подниматься, готовясь к драке, но Люк рванул вперёд, обхватив его горло руками.

— Ты никогда не оставлял его в покое. И превращал его жизнь в ад. А я всегда отворачивался, потому что ты был моим другом. Боже, ты был моим лучшим другом! И я позволял тебе издеваться над моим младшим братом, и ради чего?! Что он, мать твою, тебе сделал, а?! Он был всего лишь ребёнком! Что он на хрен тебе сделал?!

Люк сжимал руки, ломая кости Ричи и сдавливая его трахею. Кто-то закричал, зовя на помощь; кто-то вопил, требуя остановиться.

Тот же голос прокричал:

— Ты его убиваешь!

Кто-то выбежал из зала, зовя менеджера или кого-нибудь ещё, хоть кого-нибудь.

Боже, столько долбанных криков, но Люк ничего не слышал. И даже если бы слышал, вряд ли это имело бы для него значение в тот момент.

Потому что потом он сказал:

— Я тебе однажды сказал, что если ты ещё раз скажешь какую-нибудь херню о нём, то я тебя убью на хер. Помнишь, ты, мразь? Почему ты, мать твою, не можешь просто прекратить?

Но он прекратил, и Люк с опозданием на две секунды понял, что его бывший лучший друг больше не дышит, как раз в тот момент, когда охранник и менеджер вбежали в зал кинотеатра.

Несколько человек попытались остановить Люка на пути к аварийному выходу, но безуспешно. Он добежал до мотоцикла, вскочил на него и помчался домой так быстро, как только мог, зная, что полиция будет у него на хвосте. Зная, что были свидетели. Зная, что они слышали, как Ричи назвал его имя. Зная, что его поймают, арестуют и увезут.

И всё потому, что ему нужно было увидеть меня ещё раз. Предупредить меня. Сказать, что любит меня.

И поэтому было очень, очень сложно его ненавидеть, даже когда он признал свою вину. Даже когда судья приговорил его к двадцати пяти годам лишения свободы в исправительном учреждении «Уэйуорд» штата Коннектикут за убийство второй степени. Но особенно, когда его глаза встретились с моими, пока охранники уводили его начинать остаток жизни за решёткой. Я изо всех сил пытался увидеть в нём то, что видело остальное население Коннектикута — хладнокровного убийцу, — но не смог.

Люк по-прежнему был просто моим братом. И тогда было очень, очень сложно его ненавидеть.

И сейчас, сидя напротив него за металлическим столом в комнате для посетителей «Уэйуорда», я по-прежнему испытывал очень, очень, очень сложные чувства. Ненавидеть его не получалось.

Прошло чуть больше года с тех пор, как его посадили за решётку. Первые пару месяцев Люк провёл в окружной тюрьме, прежде чем его перевели в государственную тюрьму средней безопасности.

Однажды Люк сказал, что самых отпетых отправляют в тюрьмы строгого режима, говоря так, будто знал, о чём речь, будто не боялся до дрожи смешаться с худшими представителями нашего общества. Когда я указал на это, он просто ответил: «Теперь я один из них, Чарли. Да, наверное, я чертовски напуган. И охренительно боюсь, но я боюсь их не больше, чем самого себя».

Как выяснилось, в тот момент он был чертовски прав. Я понял это, когда стал навещать Люка в исправительном учреждении каждое второе воскресенье. Эти парни — те, кого я видел с друзьями и семьями во время посещений, — мало отличались от моего брата или, чёрт возьми, даже от меня. Разве что они совершили преступления и попались. Люк даже познакомил меня с несколькими ребятами, которых начал называть друзьями.

Нет, меня пугали не другие заключённые и не они заставляли меня чувствовать себя неуютно, не давая подобрать слова к странному ощущению, пробирающему до костей. Это делал Люк. Не потому, что он превратился в кого-то, кого я больше не узнавал. Совсем нет. И в этом была проблема. Он оставался Люком, моим братом, моим лучшим другом. И я не мог заставить себя признать, что, по мнению общества, это место было его домом.

Я не мог смириться с тем, что Люк собственными руками лишил кого-то жизни. Как бы сильно ни ненавидел этого конкретного человека.

Но это было не всё, что не давало мне покоя.

Я поёрзал на холодной скамейке, пока Люк одной рукой зачёсывал назад волосы. С тех пор как его посадили, он начал отращивать волосы. Я не знал, что вдохновило его на эту перемену, или он просто не успел постричься. Если честно, в тот момент мне было плевать, и я не стал спрашивать. Меня волновало только то, насколько я зол и одинок, и как я очень, очень, очень хотел его ненавидеть.

— И тогда Вульф просто, — Люк сделал резкое движение кистью, — швырнул эту чёртову книгу в горло этому парню и сказал ему, чтобы он перестал быть сучкой и плакать по телефону. А мы с Солджером просто сидели там и думали: «Что за хрень, чувак?»

Он разразился хохотом, до такой степени, что из глаз брызнули слёзы. А я лишь смотрел на него через стол, гадая, всегда ли Люк был таким или просто легко адаптировался.

Люк вздохнул, и его смех угас.

— Наверное, нужно было быть там.

— Ага, наверное.

Он сложил руки на столе.

— Ну, а как у тебя дела? Есть какие-нибудь изменения?

Я сглотнул, почувствовав сухость в горле.

— Всё по-прежнему.

Люк тяжело вздохнул и провёл рукой по губам.

— Сукин сын. Ты серьёзно? До сих пор?

— Прошло две недели с тех пор, как я был здесь в последний раз, Люк. Что, по-твоему, могло случиться за это время?

— Э-э, а я уже больше года тут сижу. Им ведь когда-нибудь надоест, правда?

Я склонил голову, глядя на брата так, словно он потерял рассудок в тот же миг, когда лишился свободы.

— Ты думаешь, Томми так просто смирится с тем, что потерял брата?

— Томми может катиться ко всем чертям, — резко ответил Люк. — Он не должен вымещать зло на тебе.

— Его брат ушёл, — отрезал я, чётко выговаривая каждое слово, чтобы донести это до его тупой башки. Как будто он этого не знал.

Люк упёрся ладонями в стол и наклонился ко мне.

— И твой тоже.

— Ты, блин, не умер, Люк.

Он покачал головой, отстранился и посмотрел в зарешёченное окно.

— Ты понимаешь, о чём я.

Я не удостоил его ответом, но прекрасно понимал, что Люк имел в виду. Потому что вспоминал об этом каждый день, отправляясь на работу и зная, что вернусь в пустой дом, как и каждый день с тех пор, как он потерял контроль и задушил Ричи Уилера.

Конечно, были ещё и непрекращающиеся мучения.

Как оказалось, люди не могли отделить семью убийцы от самого убийцы, и с того дня в кинотеатре Томми Уилер и его пожилая мать поставили себе цель превратить мою жизнь в ад.

Сначала это были выкрики из проезжающих машин или показанный средний палец, если мы случайно пересекались в магазине. Затем это переросло в оскорбительные записки в почтовом ящике и мусор, разбросанный по газону. Последним инцидентом стал случай, когда я проснулся и увидел на лобовом стекле своей машины надпись аэрозольной краской «ЛЮК КОРБИН ДОЛЖЕН ГОРЕТЬ В АДУ».

Копы посоветовали установить камеры наблюдения, чтобы поймать Томми, его мать или обоих на месте преступления и завести на них дело. Но я не хотел подавать в суд. Не хотел раздувать из этого целую историю. Всё, чего я желал, — чтобы меня оставили в покое, дали утонуть в собственном горе. И если был способ добиться этого без судебного запрета на приближение, я бы им воспользовался.

— Знаешь, может, это звучит безумно, но, может, тебе стоит с ними поговорить, — мягко предложил Люк.

— О, конечно. Отличная идея. Я просто позвоню им и приглашу на ужин. Не вижу ни единой причины, что может пойти не так, — саркастически пробормотал я.

Взгляд Люка стал каменным.

— Не будь идиотом. В следующий раз, когда увидишь кого-то из них, выскажи всё прямо. Скажи, что их претензии не к тебе, а к…

— Ты правда думаешь, они этого не понимают? Они написали твоё имя на моей машине, Люк, не моё. Но ты здесь, где они не могут тебя достать. Ты под защитой. А я? — Я ткнул рукой в сторону окна. — Я там, пытаюсь жить своей жизнью. И она никогда не была лёгкой прогулкой, если ты вдруг забыл. Но потом ты взял и…

Я не смог выдавить слова, как ни хотел швырнуть их ему в лицо. Всё, что смог, — поднять сжатый кулак, затем опустить его на стол, покачать головой и уставиться в окно. И слишком боялся посмотреть на Люка и увидеть вину в его глазах. Слишком боялся, что не увижу её вовсе.

Несколько минут мы молчали. Я думал, зачем вообще продолжаю это делать. Каждые две недели я преодолевал два часа пути, чтобы увидеть брата, слушать, как он рассказывает о том, что произошло с нашего последнего визита. Всегда со смехом. Всегда с ноткой радости и воодушевления, которых у него никогда не было на воле, где он сосредоточился лишь на том, чтобы выжить, а не на том, чтобы быть счастливым.

А здесь? Здесь он был счастлив. Люку не нужно было этого говорить, я и так знал. И злился на него за это.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — наконец произнёс он после долгого молчания. — Сколько раз я должен сказать, что мне жаль?

— Сожаления ничего не меняют, — ответил я, всё ещё не глядя на него. — Ни для меня… ни для них.

Отсюда я видел свою машину и думал, не уехать ли пораньше. Думал, не прекратить ли приезжать вообще. Думал, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я сбежал и никогда больше не видел брата и это место. На секунду это показалось не таким уж плохим вариантом. На самом деле, это было почти заманчиво, пока не взглянул на него и не понял, что, несмотря на то, как сильно я ни хотел его ненавидеть, у меня не получалось.

— Всё наладится, — сказал он, словно давая обещание. — Должно наладиться.

— Не уверен в этом.

— Они в любом случае двинутся дальше.

Люк был так уверен, и мне хотелось ему поверить — как я верил ему бесчисленное количество раз раньше. Но я не верил, что Томми Уилер или его мать смогут двигаться дальше. Это не была ссора между друзьями детства. Не глупое соперничество из-за девушки. Речь шла о смерти и справедливости, и я знал до глубины души, что Томми Уилер жаждал крови моего брата.

Мне просто не повезло, что кровь Люка была и моей кровью.