МАССАЧУСЕТС, НАШИ ДНИ

Прошло немало времени с тех пор, как я делал это. Не с того момента, как мои отношения с Джерси закончились. Были и другие. Число женщин, с которыми я спал, не шло ни в какое сравнение с количеством партнёров Люка, и я никогда не развивал в себе вкус к случайному сексу, как он. И теперь я был здесь, в милях от того места, где всё начиналось, иду в спальню с женщиной, присутствие которой рядом до сих пор казалось мне невероятным.

Господи, я изо всех сил пытался её отпугнуть. Но Сторми восприняла моё сопротивление как вызов, и теперь я был благодарен за это. Потому что, когда она переступила порог моей спальни, с замиранием сердца осознал, как отчаянно мне это нужно. В смысле, не секс. Если быть честным, секс был последним, о чём я думал все эти годы после отъезда из Коннектикута, когда просто пытался выжить, не раскрыв себя. Но мне была нужна она — Сторми — и моя душа выдохнула с облегчением, когда я наконец смирился с этим.

Я не собирался включать свет, когда мы вошли в спальню. Почему-то мне всегда казалось, что свет лишает момент священности, словно становится отдельной сущностью — наблюдает, высматривает, готовой раскрыть наши тайны другим.

Но Сторми развернулась, обвила руками мою шею и сказала:

— Я хочу видеть тебя.

В горле встал ком, когда я обнял её за талию.

— Мне казалось, ты уже видишь.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Я знал и подумывал сказать «нет». В тот момент я понял, что дело не в самом свете, я боялся её и того, что она может увидеть. Что она уйдёт. А сейчас, в этот миг, мне хотелось лишь, чтобы она осталась. Но включу ли я свет сейчас или солнце сделает это утром, Сторми неизбежно увидит всё. Увидит всё, и лучше сделать это сейчас и покончить с этим, когда я был опьянён страстью и волнением от того, что позволил себе снова желать, чем ждать отрезвляющего дневного света.

Поэтому я потянулся к торшеру между дверью и комодом. Дёрнул за цепочку и комнату окутал тёплый свет. Сторми обняла меня за шею и повернула голову, оглядывая мою небольшую, но уютную спальню. Чтобы не видеть, как она изучает мой выбор в интерьере, я опустил голову, уткнулся лицом в её шею, вдохнул аромат лаванды в её волосах и нотки корицы с чёрным перцем на её коже.

Я вдыхал так глубоко, что почти поверил, что могу опьянеть от её запаха. Сторми была воплощением тепла, и в своём тумане я прижался губами к её шее, отчаянно желая услышать её стон в тишине моей комнаты.

Когда губы не сработали, я попробовал языком, ощущая вкус её кожи, проводя руками по пояснице. Но Сторми была слишком увлечена, слишком поглощена тем, что я считал обыденным уголком моего мира, и всё ещё не уделяла мне внимания.

Я оторвал губы от её шеи, одной рукой скользнув по округлости её груди под просторной толстовкой. Поднялся выше по стройной шее к чётко очерченной линии подбородка, сжал его и повернул её лицо к себе, её глаза были затуманены и жадны. Я завидовал её интересу к моему пространству, а не ко мне.

Я встретил зеркальное желание, её страсть пылала и бурлила. Не было времени это осмыслить, прежде чем губами крепко прижался к её губам, а рукой всё ещё сжимал её подбородок. Я направлял наклон её головы, проникал языком в её рот, углубляя поцелуй и подпитывая огонь, который нужен был мне, чтобы подвести её к кровати.

Сторми застонала мне в рот, вплетая пальцы в волосы на затылке и распуская мой хвост, когда потянула за них. Я ответил собственным стоном, убрав руку с её подбородка, чтобы обхватить её за бёдра и приподнять к себе. Она обвила ногами мою талию, и моя пульсирующая, напряжённая эрекция плотно прижалась между её разведённых бёдер, вырывая отчаянные стоны из наших приоткрытых, расслабленных ртов.

— О боже, — выдохнула Сторми мне в губы. — Надеюсь, трахаешься ты так же хорошо, как целуешься.

Я хрипло хмыкнул, когда мы рухнули на матрас, спутавшись в клубке конечностей.

— Ничего не обещаю, но постараюсь изо всех сил.

Сторми снова прижалась поцелуем к моим губам, её губы дрогнули в улыбке, а затем она отодвинулась, отпустив ногами мою талию и убрав руки с шеи. Я улёгся на бок, подперев щёку ладонью, а она села и одним плавным движением, без малейших колебаний, стянула толстовку. Под ней ничего не было, и мои губы разомкнулись, во рту мгновенно пересохло при виде её обнажённой груди.

— Что? — ухмыльнулась Сторми, потянувшись, чтобы подтолкнуть мой подбородок и закрыть рот. — Никогда раньше не видел сисек?

На моём лице расплылась весёлая ухмылка, и я лениво поднял взгляд от её груди к глазам.

— Таких — не видел.

Сторми посмотрела вниз на свои груди — соски проколоты и украшены чёрными штангами, по изгибам нанесены чёрно-серые татуировки с цветами и летучими мышами — и скривила губы:

— Мне они никогда не нравились, — сказала она почти про себя. — Они немного кривые, и правая чуть больше обвисла, чем левая. — Сторми снова посмотрела на меня, пока я безуспешно пытался разглядеть указанные ею недостатки. — Правда? У меня вроде как странные сиськи Франкенштейна.

Я хохотнул и покачал головой.

— Не могу сказать, что согласен с этим, но ладно.

— Ой, да брось. — Она отвела взгляд, вытянув ноги, чтобы развязать кеды. — Я забываю, что всё, что волнует мужчин, — это увидеть девчонку голой. Ты на самом деле не видишь моё тело таким, какое оно есть. Ты просто думаешь членом, и знаешь, это нормально. Я понимаю. Ты простодушен. Ты не можешь с этим ничего поделать.

Она продолжала болтать, развязывая шнурки, а я нахмурился и слегка покачал головой,

— Э-э, это совсем не так. Не всегда, — ответил я тихо, почти оскорблённый её обвинением.

Один кед был снят, и её пронзительный зелёный взгляд метнулся ко мне искоса.

— О?

Я сел и повернулся к ней лицом, притянув её другую ногу в кеде к себе на колени. Уголок её рта едва приподнялся в улыбке, когда я начал развязывать узел.

— Мой брат, Люк… — Я прочистил горло, впервые за годы произнеся его имя вслух, не отрывая взгляда от своих рук, медленно развязывающих чёрные шнурки. — Он был именно таким, как ты описываешь. Однобокий, заботился только о сексе… знаешь. Но я никогда таким не был. И не пойми неправильно, я люблю секс не меньше других. Но никогда не был похож на него, не спал с кем попало, кто бы только взглянул на меня. Честно говоря, мне всегда было трудно смириться с мыслью о том, чтобы спать с кем-то, с кем у меня нет хотя бы какой-то связи. А у него, похоже, такой проблемы не было, и я не мог понять, что не так — с ним, со мной или… не знаю… с нами обоими.

— Так вот, — продолжил я, ослабляя шнурки, — однажды, после того как одна женщина ушла из нашего дома, я спросил Люка об этом. Сказал: «Как, блин, ты делаешь это так легко?» А Люк посмотрел на меня так, будто у меня только что выросла вторая голова, и ответил: «О чём, чёрт побери, ты говоришь?». Тогда я объяснил, и Люк уставился на меня так, словно его сердце снова разбивалось прямо у меня на глазах. А потом сказал: «Для меня это так, потому что я знаю — и ты знаешь, — что для меня это никогда не будет чем-то большим, чем просто секс. У тебя ещё есть шанс найти нечто большее, у тебя ещё есть надежда. А у меня надежды больше нет, Чарли, и я её не хочу. Я просто трахаюсь, пока могу, но ты…», — я глубоко вдохнул, стягивая с неё кед и бросая его на пол, — «…ты продолжаешь искать».

— Так что я именно это и делаю, — сказал я, наконец подняв взгляд к её глазам, ни разу не задержавшись на её обнажённой груди, татуировках, украшающих кожу на груди и грудине. — Мне нравится секс, и поверь, когда говорю, что видеть тебя обнажённой — это чертовски большая честь. Но я никогда не был бы настолько самонадеян, чтобы считать, что имею право на что-либо из этого без твоего приглашения. Потому что в конце концов всё, что я ищу, — это нечто большее, чем просто это.

Она смотрела на меня несколько громких, гулких ударов моего сердца, и, к моему ужасу, из уголка её глаза выкатилась слеза, скользнув по щеке. Затем Сторми моргнула, рассмеялась и смахнула эту хрустальную каплю, устремив глаза к потолку.

— Господи Иисусе, Чарли. Тебе лучше прекратить эту фигню, — сказала она со стоном, прижав ладони к глазам и качая головой. — Я не плачу. Я не люблю плакать. Но, боже, ты просто… — Сторми снова застонала, не найдя слов.

— Банальный? — предложил я, скривив уголок рта в самоуничижительной усмешке. — Жалкий? Глупый? Останови меня, когда попаду в точку.

— Нет! — Сторми опустила руки на колени и прикусила нижнюю губу, прежде чем сказать: — Ты милый, ты добрый, ты совсем не такой, как я ожидала, и ты заслуживаешь большего…

— Перестань. — Я прижал руки к её коленям. — Я не буду притворяться, что знаю о тебе и о твоём прошлом, но не суди о том, кем я являюсь прямо сейчас, в этой комнате, за показатель того, кем я был раньше. Не думай, что знаешь, чего я заслуживаю.

Я ещё не снял ни одной вещи, но чувствовал себя более обнажённым, чем если бы был полностью раздет. Сторми на мгновение прищурила глаза, в них пылали вопросы. Я знал, что в моих словах было приглашение, и, если бы она спросила сейчас, то ответил бы, как смог. Я говорил, что закончил бежать, и имел это в виду.

Но вместо ожидаемых вопросов Сторми только кивнула и ответила: «Ладно», — словно сейчас всё это не имело значения. Возможно, утром или посреди ночи, когда эйфория в конце концов улетучится, всё изменится, но в этот момент мы остановились на принятии.

Она встала на колени передо мной, зацепив пальцами пояс своих чёрных леггинсов. Я положил ладони на микродермальные пирсинги, украшавшие её тазовые кости, мерцавшие в свете лампы, и наклонился ближе, осыпая поцелуями детального змея, извивающегося из-под леггинсов к её грудной клетке.

Я опустил руки, положив их на её. Запрокинул голову, встретив её взгляд. Безмолвно спрашивая разрешения помочь, и, глубоко вздохнув, она кивнула.

Под мягкой эластичной тканью ничего не было — факт, который уже не удивлял меня, а лишь возбуждал до дискомфорта. Когда каждый сантиметр её гладкой, татуированной, украшенной пирсингом кожи открывался моему жадному взгляду и жаждущему рту, она смотрела на меня, в её взгляде светилась сила.

— Ты слишком одет, — заявила она, небрежно откинувшись назад, чтобы окончательно стянуть леггинсы и бросить их рядом с кроватью.

— Думаю, я просто смотрю на тебя некоторое время, — возразил я, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, пока она опиралась на мои подушки, широко раскинув руки, согнув колени и перекрестив одно бедро через другое.

Ни одна женщина прежде не лежала в моей постели, но, если уж должен был быть первый раз, я был благодарен, что это она, каждый её пирсинг мерцал в свете, каждая татуировка резко выделялась на бледной фарфоровой коже. Никогда ещё в грёбаной жизни я не чувствовал себя таким везунчиком.

— Это то «нечто большее», что ты искал? — Сторми склонила голову, глядя на меня с холодной, дразнящей улыбкой.

Я лишь тихо фыркнул, опустив голову, чтобы скрыть румянец на щеках. Я знал, это «нечто большее» не в её наготе и не в сокровенном месте между ног, но не мог сказать этого вслух. Не мог признаться, что уверен: скорее всего, оно скрыто в её сердце и внезапно испугался, что без этого я буду потерян.

Поэтому я промолчал, стягивая футболку, освежая её память о том, что она уже видела, когда застала меня за колкой дров. Затем встал у края кровати, не отрывая взгляда от её глаз, расстегнул джинсы и позволил им повиснуть на талии.

Её взгляд тут же воспользовался возможностью, скользнув по моим рукам и груди, опустившись к слегка очерченным мышцам живота и талии.

— Как ты получил это? — тихо спросила Сторми, и я опустил глаза, проследив за её взглядом до аккуратного шрама вдоль нижней части живота, прямо над пахом.

Ему было уже пять лет, он побелел со временем, но любое внимание к этой сморщенной полоске кожи всегда воскрешало воспоминание о холодном металле, рассекающем кожу в коридоре наверху, прямо за дверью моей спальни.

— Я, эм… — Я осмелился коснуться кончиками пальцев двухдюймовой серебристо-белой линии. — Меня... меня ударили ножом.

— Чёрт, серьёзно? — Её глаза расширились от ужаса и беспокойства. — Насколько всё было плохо?

— Не так плохо, как могло бы быть, — признал я, и голос вдруг стал хриплым.

— А что с человеком, который ударил тебя ножом?

Я сжал губы и поднял глаза к потолку. Потом сглотнул, пытаясь подавить боль, вину и все остальные мерзкие, отвратительные чувства, которые не хотел испытывать прямо сейчас, и, прочистив горло, ответил:

— Не так хорошо.

Сторми закрыла рот и кивнула, как будто вопросы, висевшие в воздухе, не стоили того, чтобы их задавать прямо сейчас, и я был ей за это благодарен. Она протянула руки, приглашая меня в постель, и я присоединился к ней. Наполовину накрыв её тело своим, уткнувшись лицом в её шею, вновь обретя покой в саду её ароматов — лаванды и пряностей.

Затем Сторми взяла мою руку и положила между своих ног. Свидетельство её желания уже скопилось там. Её нежная, как бумага, кожа была влажной и скользкой под моими пальцами, и я застонал ей в плечо.

— Ты делаешь это со мной с тех пор, как я впервые тебя увидела, — призналась она хриплым, жаждущим голосом.

Я сдавленно рассмеялся, подняв голову и улыбнувшись ей в глаза.

— Почему я чувствую, что должен извиниться за это?

— Боже, не надо, — ответила Сторми, а затем ахнула, когда два моих пальца легко скользнули внутрь. — Ты даже не представляешь, насколько ты горяч, и по какой-то чёртовой причине это делает тебя ещё горячее…

Её слова затихли, и она прикусила зубами нижнюю губу, закрыв глаза. Но я продолжал наблюдать, медленно, лениво и намеренно скользя пальцами. Держал её на грани желания, не позволяя сорваться. Проводил большим пальцем по штанге в её клиторе, гадая, есть ли у неё ещё пирсинги, о которых я не знаю.

Её рука потянулась к эластичному поясу моих трусов, потянула вниз, но не смогла снять, и она простонала в отчаянии:

— Чёрт возьми, Чарли.

— Ты могла бы просто попросить, — поддразнил я.

— Но тогда пришлось бы тебя остановить, а я не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь раньше, но ты чертовски ловко управляешься руками. Приятный сюрприз, должна добавить.

Она открыла глаза и подмигнула мне, а я рассмеялся, думая: «Как приятно».

Было приятно шутить и смеяться, одновременно сохраняя ритм пальцев, держа её на краю. Приятно было говорить, выстраивать сексуальную связь — не только телом, но и голосом, общением.

Всё это было чертовски приятно, и я без сомнений понял: вот чего мне всегда не хватало, хотя я даже не осознавал, что чего-то лишён. Вот, что мне было нужно всё это время. Может, слишком рано так думать? Возможно. Но я знал. Я знал всё, что нужно.

Я знал это, когда наконец остановился, вынув руку, чтобы стянуть трусы и джинсы на пол. Знал, когда она опрокинула меня на спину, оседлала бёдра и без промедления заменила мои пальцы отчаянной, пульсирующей эрекцией. Знал, когда она всхлипнула, рассмеялась над своим смущением, заметив, что я будто наложил на неё заклятие… и знал: она тоже это понимает.

«Это то, что Люк знал о Мелани?»

«Он понял это сразу, или был слишком молод?»

«Поэтому она так долго не уходила?»

Я вздрогнул, когда губы Сторми врезались в мои, её волосы рассыпались вокруг нас водопадом мерцающей черноты. Она схватила мои запястья, пригвоздив их по обе стороны головы. Вернув себе власть, она вновь обрела контроль. Напомнив мне, что она всё ещё держит бразды правления, даже после того, как она растаяла в моих ладонях, словно размягчённая глина, и я не возражал, ни на секунду. Ни когда Сторми задавала темп нашим движениям, ни когда её руки покинули мои запястья, впиваясь ногтями в плечи, ни когда она переместила одну руку между нашими телами, чтобы довести себя до оргазма, а другой ладонью сжимала моё горло.

Я стал её в тот момент, когда остановил того подонка, не дав ему взять её против воли. Мне потребовалось столько времени, чтобы принять это, но теперь я был добровольным участником — любым способом, каким она захочет, столько, сколько она захочет. И я не возражал. Ни капли.

— Я близко, — объявила она, задыхаясь. — Я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной.

Я кивнул, но всё же спросил:

— Ты уверена?

— Я бы не сказала этого, если бы не была уверена, — ответила Сторми, а затем добавила: — Я на таблетках. Всё в порядке.

Я снова кивнул.

— Хорошо.

И словно по команде мы рассыпались, слившись в скоординированном хаосе. Наши стоны и крики разнеслись по стенам и кладбищу за ними, и никто, кроме нас и мёртвых, их не слышал. И когда Сторми рухнула на мою вздымающуюся грудь, лениво царапая ногтями мою покрытую татуировками кожу, оставляя следы, небеса разверзлись, чтобы освятить то, что, я знал, было чем-то иным, чем-то особенным, чем-то большим. Дождь барабанил по крыше, молния рассекала небо, а гром сливался с биением наших сердец.

И мне было всё равно.

Потому что, возможно, впервые в жизни я был в безопасности.