МАССАЧУСЕТС, НАШИ ДНИ

После почти половины жизни, проведённой в работе на кладбище, трудно отрицать возможность загробной жизни. Я сталкивался с вещами, которые не мог объяснить иначе, кроме как проявлением потустороннего, и принимал их без возражений.

Идеально выверенные порывы ветра, тени, возникающие там, где их быть не должно, неразборчивые шёпоты, разносимые ветром, когда вокруг никого нет, и незыблемое ощущение, что за тобой наблюдают — вот лишь немногие из явлений, к которым я привык. Я списывал их на профессиональные издержки, и они никогда не пугали меня.

Но эта пустая пачка сигарет сжимала моё сердце и лёгкие железной хваткой. Вспомнив другие недавние находки, окурок и таинственный цветок на могиле Аннабель, я застыл, едва осмеливаясь моргать.

«Кто-то знает. Кто-то знает, кто я, и знает, что я сделал», — мысль проникла в сознание, словно извилистый червь, и я содрогнулся от реальной возможности того, что меня раскрыли. Что за мной могли следить. Но кто? Кому могло быть настолько важно копаться в прошлом замкнутого смотрителя кладбища?

Я даже не мог предположить.

За плечом хрустнула ветка, я резко развернулся, волосы хлестнули по щеке. Белка метнулась между надгробиями и взлетела на ближайший белый дуб. Кроме этого маленького зверька, я был один.

— Чёрт, — прошептал я надтреснутым голосом.

Поток воспоминаний хлынул на меня, как будто в моей голове прорвалась плотина. Того, что я глубоко запрятал, того, что являлось лишь в кошмарах.

Скрип половиц за дверью спальни.

Вес ножа в руке.

Тепло крови, скапливающейся на пальцах и стекающей на голые ступни.

Я резко тряхнул головой и снова посмотрел на смятую пачку сигарет, лежащую на коврике. Я не стал прикасаться к ней, не решился оставить на этой проклятой вещи свои отпечатки, лишь поддел её носком ботинка и отодвинул от двери. Затем мысленно отметил, что нужно избавиться от неё позже, поспешно отпёр дверь и укрылся внутри, молясь, чтобы тот, кто пришёл за мной, понял: всё, чего я хотел — Господи, всё, чего я хотел с тех пор, как Люк вляпался в неприятности, с которыми я не смог ничего поделать, — это чтобы меня оставили в покое.

И всё же…

* * *

— Вау. Должна сказать, Чарли, когда ты попросил мой номер, я не ожидала, что ты позвонишь уже через пару часов. Думала, ты из тех, кто предпочитает переписываться.

Я усмехнулся, вылезая из грузовика и направляясь к железным воротам с ключами в руке.

— Ты могла не отвечать, — заметил я.

Мимо прошла группа смеющихся детей в хэллоуинских костюмах, за ними следовали взрослые сопровождающие. Я выдавил улыбку и кивнул в знак приветствия. Дети поспешили прочь, не решаясь смотреть на чудика, живущего на кладбище, но взрослые ответили усталыми улыбками и пожелали хорошего вечера.

Несмотря на жуткую находку у моей двери, именно это было планом и причиной, по которой я позвонил определённому мастеру пирсинга.

Сторми фыркнула, изображая обиду.

— За какого монстра ты меня принимаешь? Конечно, я должна была ответить. Я наконец-то привлекла внимание горячего парня после нескольких недель тоски по нему. И не собираюсь просто... ну, не знаю... строить из себя недотрогу.

Замёрзший металл ворот прострелил холодом кости, громко заскрипев на петлях. Я распахнул их на середину подъездной дорожки и направился к другой стороне, чувствуя, как румянец на щеках борется с вечерней прохладой.

«Она считает меня горячим?»

— Круто, э-э... так...

«Мне что, двенадцать лет?»

Прислонившись лбом к тяжёлому железу, я зажмурился. До этого момента Сторми была одной из немногих людей в моей жизни, которые каким-то образом помогали мне расслабиться. Я не собирался позволять нервам взять верх над собой теперь, когда она назвала меня горячим.

— В общем… — я прочистил горло и вернулся к закрыванию ворот, — хотел спросить, есть ли у тебя планы на вечер.

В трубке раздался разочарованный вздох Сторми.

— Хотелось бы. Обычно я раздаю конфеты у себя в квартире, но в этом году застряла в гостиничном номере, смотрю отстойное реалити-шоу. А что?

Я снял навесной замок с тяжёлых цепей и сказал:

— Просто хотел узнать, может, захочешь куда-нибудь сходить или…

— Подожди. Ты действительно зовёшь меня на свидание или это намёк на секс?

Она явно не собиралась останавливаться, пока моё лицо не вспыхнет окончательно — в этом я был уверен.

— Эм, я...

— Потому что, честно говоря, я согласна на любое. Лишь бы выбраться из этого чёртова номера. Кстати, я почти уверена, что здесь привидения.

«Знакомое чувство», — подумал я и оглянулся на тёмную извилистую подъездную дорожку, уходящую вглубь кладбища.

— Ну, я...

— Мне просто нужно знать, во что одеваться. Если мы куда-то идём, я могу что-нибудь надеть. А если нет… Ты нормально отнесёшься к старым леггинсам и толстовке моего зятя? Она не выглядит сексуально, но я обещаю, что будет весело, когда я разденусь.

«Охренеть».

Я подавился смесью нервов и веселья.

— Эм… твой зять?

— Сестра с семьёй приезжала пару недель назад, её муж оставил толстовку у меня, и я её присвоила. Парень огромный. Это как носить долбанное одеяло.

Её склонность к ругательствам и отсутствие фильтров заставили меня улыбнуться грустной, ностальгической улыбкой.

В некотором смысле она напоминала мне Люка.

— А, понятно, — только и сказал я, мягким, задумчивым, чуть меланхоличным голосом.

— В общем, да, на всё согласна. Просто скажи, нужно ли выглядеть презентабельно или можно как тролль под мостом, и я готова.

Я фыркнул от смеха.

— Тролль под мостом меня устраивает.

— Знаешь, я чувствовала, что так и будет.

— Если хочешь выйти сейчас, я как раз собираюсь закрыться, — сказал я, глядя через дорогу на её этаж в отеле. — Я подожду тебя.

— Сейчас выйду, — ответила она мягче. — И, эй, Чарли?

— Да?

— Странно, что я уже не могу дождаться встречи с тобой, хотя видела тебя всего несколько часов назад?

* * *

Я прислонился к каменному столбу у ворот кладбища, когда Сторми вышла из парадного входа отеля. Она была одета именно так, как описывала: облегающие чёрные леггинсы, огромная чёрная толстовка с капюшоном и чёрные кеды на высокой подошве; её волосы цвета воронова крыла были собраны на макушке — похоже, это был её фирменный стиль. Её глаза загорелись, когда она увидела меня, стоящего прислонившись к камню со скрещёнными на груди руками. Но Сторми намеренно шла неторопливо и сдержанно, словно не хотела показывать, насколько та взволнована.

Сторми посмотрела по сторонам, прежде чем перебежать улицу, едва не столкнувшись с велосипедистом, проезжавшим мимо кладбища.

— Привет, — сказала она, запыхавшись. — Прости, что задержалась на пару минут. Пришлось помочь одной старушке попасть в её номер. Я хотела просто оставить её там, пока она мучилась с картой-ключом, но, блин, она начала плакать и как, чёрт возьми, я могла её так оставить? Я бы чувствовала себя виноватой.

— Всё нормально, — пожал я плечами, поворачиваясь, чтобы отпереть боковые ворота.

— То есть, наверное, я могла бы просто оставить её стоять там и рыдать, но чувствовала бы себя сволочью.

Я фыркнул, вставляя ключ в замок.

— Бросить плачущую старушку в жутком коридоре — это поступок сволочи, согласен.

— О, приятно это знать. — Сторми толкнула меня плечом. — То, как парень относится к плачущей старушке, многое говорит о его характере.

Я придержал ворота, чтобы она прошла внутрь, и спросил:

— Полагаю, я прошёл испытание?

Она встретилась со мной взглядом и ухмыльнулась.

— С блеском.

Мы вошли на территорию кладбища, и я запер за собой ворота. Сторми не сделала ни шага вперёд, дрожа и обнимая себя руками, оглядывая озарённые лунным светом надгробия.

— Замёрзла? — спросил я, сомневаясь в этом. Может, на дворе и стоял конец октября в Новой Англии, но её толстовка выглядела слишком тёплой, чтобы дрожать, как в середине февраля.

— Не особо, — легко призналась Сторми. — Просто пытаюсь понять, как ты тут ночью ходишь и не обделываешься от страха. Вот и всё.

Я хмыкнул, положив ладонь ей на поясницу.

— На самом деле, именно здесь я чувствую себя в наибольшей безопасности, — признался я, ведя её по дорожке к ожидающему грузовику. — Когда здесь никого нет, кроме меня, призраков и охранника.

И хотя я произнёс это без малейших сомнений, мои нервы дрогнули при упоминании призраков. Или дело было в каком-то одном конкретном?

И был ли это вообще призрак?

— А где охранник? — спросила Сторми, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, словно надеясь разглядеть человека, которого я сам видел нечасто.

Я указал в даль.

— Он в офисе, вон там. Мы почти не пересекаемся. Думаю, я могу по пальцам пересчитать, сколько раз видел этого парня или разговаривал с ним.

«Может, стоит поговорить с ним сейчас? — подумал я. — Может, он знает, кто оставляет всякую дрянь у моего дома».

— Ты не боишься призраков? — спросила Сторми, когда мы подошли к грузовику.

Сторми быстро взглянула на первый ряд надгробий и заметно вздрогнула. Было очевидно, что она напугана, но всё же пришла.

«Чтобы быть со мной».

— Призраки не могут причинить тебе вреда, — заверил я её, отпирая машину и открывая пассажирскую дверь.

Сторми посмотрела на меня с недоверием.

— Это не то, что говорят охотники за привидениями по телевизору. Они вечно ходят по каким-нибудь кладбищам или ещё какой-то херне, имеют дело с разъярёнными духами, которые любят разбрасывать вокруг всякую хрень.

Я обхватил дверь рукой.

— И ты веришь всему, что видишь по телевизору?

Сторми скрестила руки и прислонилась к грузовику.

— Я не сказала, что верю. Только говорю, что у меня нет причин не верить.

— Логично, — я кивнул в сторону затемнённых надгробий неподалёку. — Ну, могу с достаточной уверенностью сказать, что призраки здесь не хотят никому навредить. Они просто хотят, чтобы их уважали и оставили покоиться с миром.

Она поджала губы и задумчиво протянула: «Хм», — после чего забралась в кабину грузовика.

Я закрыл за ней дверь и сел на место водителя, сразу же почувствовав, как странно и в то же время приятно было делить пространство грузовика с другим человеком, кроме Ивана.

Когда мы пристегнулись, я завёл двигатель и выехал с привычного места парковки, готовый вернуться в дом. Потому что, хоть я и сказал Сторми, что призраки не хотят ей навредить, я уже не был так уверен, что они не хотят навредить мне.

Мы ехали молча, медленно продвигаясь под кронами деревьев, осыпающих нас листьями. Я украдкой поглядывал на неё краем глаза, не в силах поверить, что она сидит в моём грузовике и едет в мой дом по приглашению. Мой язык словно онемел; я не знал, что сказать и стоит ли вообще что-то говорить. Подобные вещи — приглашение женщины к себе домой — были не моей сильной стороной, и я уже позорно проваливался.

Не зная, что ещё делать, я потянулся, чтобы включить радио, когда Сторми спросила:

— Тебе нравится здесь, потому что ты чувствуешь связь с ними?

Я прищурился, глядя на тёмную дорогу впереди.

— Что?

— С призраками. Ты чувствуешь связь с ними?

Это был странный вопрос, который я не совсем понял.

— Почему ты так думаешь? — спросил я ровным, чуть настороженным тоном.

Сторми, похоже, не заметила моего замешательства.

— Потому что ты тоже этого хочешь, верно? Чтобы тебя уважали и оставили в покое.

Я ей это говорил? Сейчас я не мог вспомнить и замер, не зная, как ответить. Потом решил, что лучше всего сказать то, чего избегал во всех своих разговорах последние несколько лет — правду.

— Я не всегда хотел быть один, — ответил я, чувствуя лёгкость от того, что говорю искренне. Из груди вырвался короткий смешок. — Боже, в молодости я чертовски ненавидел одиночество.

Ностальгическая меланхолия нахлынула на меня, когда я вспомнил время, когда одна только мысль об одиночестве погружала меня в неукротимую панику.

Краем глаза я заметил, как Сторми повернула голову и посмотрела на меня с мягким, любопытным выражением.

— Так что же изменилось?

— Жизнь, — просто ответил я, беспомощно пожимая плечами.

Сторми фыркнула, словно такой ответ её не удовлетворил.

— Жизнь случается со всеми, Чарли, но не все из-за этого кардинально меняются.

Тон Сторми был почти резким, и это задело, словно она говорила, опираясь на собственный опыт, возможно, на свою травму. Я вспомнил слова Блейка о том, что её ранили, и подавил желание спросить, что он имел в виду.

— Да, но когда теряешь всех, кто когда-либо имел значение, это меняет человека, — сказал я, и слова оставили горький привкус на языке.

Сторми покачала головой.

— Думаю, что дело не только в этом.

Я усмехнулся, скрывая удивление.

— О, этого мало?

— Я не говорю, что мало. Думаю, это часть причины, конечно, но, похоже, случилось что-то серьёзное. Ты ведь говорил, что твой брат в тюрьме, верно?

При упоминании о Люке я сжал челюсти, мои костяшки побелели на руле, и я пожалел, что вообще рассказал ей о нём.

— Может, это как-то связано с этим, а может, с чем-то другим. Не знаю. Но… — Сторми задумчиво кивнула, её глаза светились сочувствием, — тут явно что-то ещё.

— И откуда такая уверенность? — спросил я холодно и ровно, заезжая на подъездную дорожку и паркуясь, даже не взглянув на неё.

— Потому что радикальные перемены требуют радикальных причин.

— Ты говоришь так, словно опираешься на собственный опыт, — пробормотал я, всё больше задумываясь о её прошлом и перенесённой боли.

— Думаю, ты уже знаешь, что так и есть.

Я сжал губы и сглотнул, заглушив двигатель и вынув ключ из замка зажигания. Сторми последовала моему примеру, отстегнула ремень и вылезла из грузовика. Но вместо того чтобы сразу направиться к двери, я обошёл капот и встретился с ней посередине, перед машиной; носки её обуви почти касались моих.

— Что с тобой случилось? — спросил я, решив прекратить этот глупый танец вокруг правды и перейти прямо к делу.

Света было мало, но светильника у двери хватило, чтобы разглядеть холодное безразличие на лице Сторми. Наклон её головы, твёрдый, яркий зелёный взгляд, плотно сжатые губы. В её глазах читался вызов, зажёгший пламя где-то глубоко внутри меня, и я понял, что если не буду осторожен, то могу вспыхнуть, если буду смотреть слишком долго.

Я уже не был уверен, что мне так уж важно оставаться в безопасности. Особенно рядом с ней.

— Почему тебя это волнует?

— Блин, я не знаю, — почти выкрикнул я. Беспомощно. Искренне. — Но что-то подсказывает мне, что должно.

Зелёные глаза, потемневшие в ночи, скользили по моему лицу хаотично и грациозно, как бабочка, порхающая над полевыми цветами вдоль кладбищенской дорожки. Они наполнились слезами, двумя хрустальными озёрами, и я сжал кулаки, кипя от злости на то, как исказилось её лицо от боли — боли, которую я понимал, но не мог облегчить, не зная точно, отчего ей так плохо.

Её взгляд упал на мои губы и не было времени подумать или сказать хоть слово, прежде чем её руки взметнулись, обхватив мою шею, словно она тонула в этой жизни, а я был её спасением, удерживающим от падения в бездну.

Затем она поцеловала меня.

До этого момента мне казалось, что я примерно представляю, каково это — целовать Сторми. Она излучала страсть, её губы и язык двигались с единственной целью — поддерживать этот огонь, пока нам это позволялось. Это было интенсивно и возбуждающе, вкус того, что значит быть живым в чём-то таком простом, как поцелуй, и каждый раз я выходил из этого момента опьяневшим и уже жаждущим следующего.

Но этот поцелуй...

В нём не было ни страсти, ни похотливого желания — ничего из того, что обычно двигало её губы к моим. В этот момент, когда она дрожала и всхлипывала, а мои ладони прижимались к её щекам, собирая слёзы, я ощущал лишь чистую, огромную боль. Такую глубокую, что я не смог остановить голос брата, ворвавшийся в мои мысли.

«Я знаю, сейчас ты в это не веришь, но однажды ты научишься жить без меня, Чарли. И я обещаю, всё будет хорошо».

Так вот оно что? Я наконец-то жил без него? Потому что ничего в этом не казалось нормальным, но при этом казалось правильным. Её губы, её прохладные руки на моей шее — всё это было так, так чертовски правильно. И чем больше я думал об этом, чем больше мои ладони намокали от её нескончаемых слёз, тем сильнее мой разум сопротивлялся тому, насколько я хотел, чтобы это казалось неправильным.

«Я обещаю, всё будет хорошо».

За нашей спиной зашелестели листья. Я резко открыл глаза, опустил руки и отступил на шаг от Сторми, мы оба задыхались, тяжело дыша. Стук моего сердца отдавался в ушах, когда я резко повернул голову в сторону звука. Но ночь была тёмной, и я ничего не увидел.

Ещё один шорох, и Сторми вновь приблизилась, прижавшись дрожащими руками к моей колотящейся груди.

— Чт-что…

Ху-ху!

Сова сорвалась с ближайшего дерева, и я обнял Сторми за плечи, глядя в небо. И пытался успокоить сердце, наблюдая, как птица взмывает в тёмное, чернильное небо.

— Чёрт, — простонала Сторми, а затем рассмеялась, качая головой и вытирая ладони о лицо. — Прости. Это было… это было чертовски странно с моей стороны.

— Такое бывает, — сказал я, глубоко выдохнув, всё ещё глядя на сову, рассекающую крыльями ночь. — Со временем привыкаешь. К звукам…

— Не… не к этому. Я о том, что расплакалась. Мне не стоило…

— Нет, — перебил я. — Никогда не извиняйся за это.

Сова пролетела над нами. Возможно, мне показалось, но я мог бы поклясться, что она взглянула на меня, прежде чем скрыться.

Сторми прочистила горло и снова всхлипнула, отступив на шаг и вытерев ладони о толстовку.

— Честно говоря, я даже не помню, когда в последний раз так плакала. Наверное, с тех пор как Солджер лежал в больнице и…

— Солджер? — Я посмотрел на неё, когда птица исчезла из виду.

Сторми откинула несколько прядей волос со лба и кивнула.

— Прости. Эм… это мой зять, его зовут Солджер. Он почти… в общем, он действительно умер несколько лет назад, но его вернули.

— Ого, — моргнул я, засунув руки в карманы куртки, не зная, что ещё сказать.

Там, откуда я родом, никто не возвращался из мёртвых. Никто не спасался.

Они просто уходили, исчезая из моей жизни навсегда.

— Да, это, эм… долгая история… — Сторми переступила с ноги на ногу, пытаясь скрыть неловкость, и взмахнула рукой, словно отмахиваясь от темы. — В общем, наверное, это был последний раз, когда я плакала, так что, видимо, пора было.

Сторми попыталась выдавить смешок, отчего момент стал ещё более неловким, похоже, мы оба чувствовали себя не в своей тарелке. Но, наверное, так и бывает, когда две души, долгие годы скрытые под непробиваемой бронёй, вдруг оказываются обнажёнными.

Она увидела меня, и я понял, что я видел её.

Не говоря больше ни слова, я повернулся к двери, всё ещё взбудораженный из-за совы, всё ещё оглушённый словами, которые Люк не должен был говорить, всё ещё помня о пустой пачке сигарет. Сторми молча последовала за мной, пока я доставал ключи из кармана и отпирал входную дверь.

Я распахнул её и жестом пригласил внутрь.

— Леди вперёд.

Она рассмеялась, хрипло, с придыханием.

— Такой джентльмен, когда не угрожаешь перерезать мне горло.

Но Сторми вошла, а я последовал за ней, закрыв дверь и дважды проверив, заперта ли она, прежде чем обернуться и посмотреть, как она осматривает мой небольшой, но уютный домик.

Сторми медленно обошла гостиную, разглядывая кресла с высокими спинками перед каменным камином, проводя пальцами по обивке.

— Нет дивана? — спросила она, оглядываясь вокруг, чтобы ответить на свой собственный вопрос.

— Никогда не видел в этом необходимости, — признался я, пока в моей голове роились фантазии о том, как я укладываю её на диван.

— Тогда зачем два кресла?

— Иногда заходит мой друг Иван.

Сторми подняла взгляд, встретившись со мной глазами, и уголок её рта приподнялся в едва заметной улыбке.

— У тебя есть второе кресло специально для него?

Я пожал плечами, а затем кивнул.

— Это не похоже на то, что мог бы сделать хладнокровный убийца с топором.

Мои пальцы дрогнули, и я словно снова ощутил в руке холодную рукоять ножа. Но, хоть улыбка и не смогла появиться на моих губах, я резко хохотнул и опустил взгляд на пол, облегчённо вздохнув, что не увидел лужу крови у своих ног.

— Нет. Наверное, не похоже.

— Честно говоря, я удивлена, что у тебя вообще есть друзья.

Я поднял взгляд и увидел, что она беззастенчиво разглядывает мой маленький стол и часы на стене, которые когда-то принадлежали моей матери.

— Он был как бы встроен в эту работу, — объяснил я, и мой голос стал грубым от воспоминаний, которые я хотел бы стереть. — Он был смотрителем до меня.

Сторми повернулась, наклонив голову, и её улыбка стала более ласковой.

— И вы остались на связи?

— У меня не было особого выбора.

Теперь её улыбка превратилась в широкую ухмылку.

— Он мне уже нравится.

На столике между креслами лежали мой альбом для рисования и маркер, и они привлекли внимание Сторми, как блестящая монетка привлекает ворону. Она поспешила от стола и провела пальцами по рисунку, который я нарисовал неделю назад — три чёрных дрозда, сидящих на моей крыше. Их присутствие засело у меня в голове, и я набросал их, когда уже не мог выносить их черноглазых взглядов.

Сторми уставилась на пернатые силуэты; губы приоткрылись в тихом вздохе, потом она покачала головой и выдохнула:

— Охренеть.

Она могла отреагировать иначе, могла сказать другое слово и это бы меня не задело. Но именно это — «охренеть» — отбросило меня назад, словно катапультой. Я увидел Люка, смотрящего на заднюю сторону двери моей спальни, на паука, запертого внутри его бури. Он качал головой и бормотал это одно маленькое слово.

«Охренеть».

— Твой брат был прав, — сказала Сторми, словно видела эту сцену у меня в голове. — Ты чертовски талантливый ублюдок, Чарли.

— Он никогда так не говорил, — ответил я с грустной улыбкой.

Её пальцы осторожно коснулись паука внизу страницы — он прятался под сидящими птицами.

— Это ты?

Я прищурился, заинтригованный, и наклонил голову, наблюдая, как она берёт альбом и переворачивает страницу.

— Как ты догадалась?

— Не нужно быть гением, чтобы понять, как ты себя видишь, Спайдер, — рассеянно пробормотала Сторми, потом подняла взгляд, вскинув бровь. — Ты буквально носишь это на рукаве.

— Может, я просто люблю пауков.

— Хм… — Сторми поджала губы и перевернула ещё страницу. — Уверена, что любишь. Но они ещё и твоё тотемное животное.

Она протянула мне альбом, показывая рисунок чёрной вдовы среди высоких надгробий. Из могил выползали упыри, окутывая небо и укрывая паука от внешнего мира.

— Это непросто рисунки, — произнесла Сторми с восхищением, сверкавшим в её глазах. — Это твой дневник.

Никогда прежде это не описывали так, но она не ошибалась. Сторми поняла меня лучше, чем я мог ожидать. Я вздёрнул подбородок, изображая уверенность, в то время как маленький мальчик внутри меня молился, чтобы она не переворачивала страницу. Но Сторми перевернула и её глаза расширились, затем смягчились, губы приоткрылись.

Я знал, что она видела — длинноногого паука, свернувшегося в грозовом облаке, погружённого в глубокий, мирный сон, как ребёнок в утробе матери. Страница за этим облаком была закрашена чёрным, но эта тьма не могла прорваться сквозь щит молний, освещавших края облаков. Паук улыбался во сне. Он наконец чувствовал себя комфортно и, хотя мир снаружи был погружён в хаос и трагедию, он нашёл утешение в самом неожиданном месте. Словно все эти годы, проведённые снаружи, ему нужно было лишь, чтобы одно из этих облаков над головой пригласило его внутрь.

Сторми подняла взгляд от страницы и пристально посмотрела на меня.

— Это я?

Я сглотнул, изо всех сил стараясь не поддаться смущению и тревоге. И всё же опустил подбородок в коротком кивке и тихо ответил:

— Да.

— О… — прошептала она, снова глядя на страницу, слишком потрясённая, чтобы делать что-то ещё, кроме как смотреть.

«Она ненавидит это».

Мои ладони вспотели, пока её взгляд скользил по странице.

«Боже, она думает, что я сумасшедший».

Я отвернулся, избегая её взгляда, остро ощущая, как учащается пульс и бешено колотится сердце.

«Наверное, так будет лучше, но… блин, почему я не убрал эту чёртову штуку?»

Я без конца сглатывал, чувствуя колючий ком в горле, уверенный, что вот-вот задохнусь от стыда и паники.

«Я не хочу, чтобы она уш…»

— Эй, Чарли?

Я резко выдохнул и ответил:

— Д-да?

Я посмотрел как раз в тот момент, когда она опустила блокнот обратно на стол. Сторми всё ещё смотрела на открытую страницу, проводя пальцами по облаку и пауку, укрытому в его убежище, потом прочистила горло.

— Я очень надеюсь, что ты покажешь мне свою комнату. Типа... сейчас.

Я нахмурился, пытаясь понять, что именно она имеет в виду.

— Мою комнату?

Она снова подняла на меня глаза, в зелёной глубине плескались твёрдая решимость и страстное желание.

— И клянусь, если у тебя там будет односпальная кровать или какая-нибудь странная холостяцкая хрень вроде этого, я потащу твою задницу обратно в свой гостиничный номер.

Я рассмеялся, чувствуя, как лицо заливается жаром от понимания того, на что она намекала.

— Я не спал на односпальной кровати с семнадцати лет.

— Слава Богу.

Сторми не отрывала от меня глаз, обходя стулья и пересекая комнату. Её ладони легли на мои щёки, и я прижался лбом к её лбу, пытаясь обрести уверенность и дыхание.

— Веди, Чак.

Я зажмурился и со стоном покачал головой.

— Только одно, — пробурчал я.

Сторми захихикала, уже направляя меня, не имея представления, куда идёт.

— Что такое? — Её голос звучал игриво и нетерпеливо, словно она не могла представить себя в другом месте, кроме как здесь, со мной.

«Она хочет меня», — осознал я с уверенностью, которой не знал и не понимал со времён отношений с Джерси. И, господи, я хотел её.

Мои глаза открылись — теперь с новой уверенностью, новой целью. Я посмотрел на неё, подталкивая назад к коридору, к ожидавшей нас спальне. У неё перехватило дыхание, а зелёные глаза вспыхнули от возбуждения и плотского предвкушения, когда она прикусила губу.

— Никогда — и я имею в виду, никогда — не называй меня Чак.