МАССАЧУСЕТС, НАШИ ДНИ

Мой прежний терапевт, доктор Сибилия, была бы в восторге, если бы узнала, что в первый за много лет раз, когда я целовался с женщиной, я изо всех сил старался не думать о брате.

Я никак не мог перестать вспоминать тот первый вечер после того, как Люк купил мотоцикл, и мы отправились в местную закусочную. Мы выступали в роли «вторых пилотов» друг для друга, указывая на девушек, которые были и симпатичными, и заинтересованными. Я получил поцелуй на парковке, а Люк получил минет в туалете, и оба мы вернулись домой, чувствуя себя более уверенными и свободными, чем с тех пор как ушла Мелани.

Но нам всё равно было грустно. Потому что, хотя мы позволили себе пару часов забыть о её уходе, нам всё же пришлось вернуться в дом, такой же пустой, как и прежде, и снова осознать, что мы — одиночки.

Я думал об этом сейчас, пока мои волосы путались в пальцах Сторми, а наши языки сплетались, словно змеи. И уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько хорошо — каждая клеточка моего тела пульсировала от невыносимо сладкого томления. Но я слишком рано понял, что такие моменты мимолётны, прежде чем я успею запечатлеть их в памяти, они начнут угасать.

Боже, сейчас я едва мог вспомнить голос собственной матери. Как, чёрт возьми, я смогу удержать в памяти сладость языка этой редкой женщины?

Но Сторми целовалась так искусно и страстно, что невольно заставила меня вспомнить Джерси — только чтобы понять: та, коварная разлучница, меркла в сравнении с ней. Сторми держала меня в плену своих объятий, подвела к кровати и опрокинула на спину. Устроилась сверху, и её кружевные юбки из тюля окутали нас. Она взяла всё под контроль, не дав мне шанса перехватить инициативу, и, чёрт, мне это нравилось — очень.

Я позволил рукам скользить по её спине к бёдрам. Обхватил пальцами изгибы, скрытые под тканью, и впился в плоть под ней. Сторми застонала мне в рот, я ответил тем же, наши языки продолжали свой страстный танец.

— Как тебя зовут? — выдохнул я, не отрываясь от её губ. Мне отчаянно хотелось перестать называть её дурацким прозвищем, который не имел права использовать.

Она улыбнулась мне.

— Это первый настоящий вопрос, который ты мне задал за весь вечер.

Я фыркнул и усмехнулся, осознав, что она права.

— Сторми. — Она скользнула пальцами к краю моей рубашки, нырнула под ткань, исследуя едва заметные контуры пресса. — Меня зовут Сторми.

— Правда? — опешил я. Не ожидал, что прозвище окажется так похоже на настоящее имя, и приоткрыл глаза, встретив её взгляд.

Она молча кивнула, и сердце пустилось вскачь, когда я вспомнил старый рисунок на обратной стороне моей двери.

Паук, пойманный посреди бури.

Это всегда было метафорой, описывающей дерьмовую жизнь, которую я вёл, — непонятое существо, вынужденное выдерживать удары молний и раскаты грома.

Я всегда считал, что эта буря состоит из зла и бед: смерти, разрушений, разбитых сердец и боли. Но теперь, глядя в эти дикие зелёные глаза, задумался: а может, буря способна принести что-то хорошее — хотя бы раз? И как я мог отрицать такую возможность, если этой женщине дано такое имя?

«Паук и буря».

«Я и она».

— Хочешь узнать секрет? — прошептала она, не отрывая губ от моих.

«Эй, могу я рассказать тебе секрет?»

Я сглотнул и закрыл глаза, услышав дрожащий голос Люка из далёкого прошлого.

— А?

«Мне страшно, Чарли. Охренительно страшно».

— Я всё думала о твоём теле с того самого дня, — призналась Сторми, проводя руками выше, к моей груди. — Я предполагала, что ты хорошо выглядишь, но настолько… Такого я не ожидала.

Я снова открыл глаза, наблюдая, как она садится, устраиваясь верхом на моих бёдрах, и провела руками по моей груди и плечам. Я пытался сосредоточиться только на ней. Пытался разглядеть её грудь, выступающую из-под корсета. Пытался впитать алый оттенок её зарумянившихся щёк и поблёкший след помады. Но хотя моё тело было здесь, на гостиничной кровати, разум одной ногой оставался в прошлом.

Я видел мигающие огни, заливающие гостиную нашего детства. Видел, как брат сломался прямо передо мной, прежде чем в дверь постучали полицейские, чтобы забрать его.

Люк никогда больше не испытает ничего подобного. Я тоже не должен был, но вот я здесь — и это казалось таким неправильным, таким извращённым.

Руки Сторми замедлились, она слегка наклонила голову, не сводя с меня глаз.

— Ты грустный, — сказала она с оттенком изумления и осознания, словно наконец разгадала что-то после долгих раздумий. — Я всегда думала, что ты злишься или что-то в этом роде, но... нет. Ты грустный.

Образ Люка поблёк достаточно, чтобы её сочувствующие глаза полностью заполнили моё поле зрения. Я сжал губы на мгновение, пытаясь вернуть самообладание.

— В глубине души все мы о чём-то грустим, — ответил я.

— Наверное, да. Но большинство из нас умеет разделять эмоции. Знаешь, есть время для радости, для злости, для грусти — для всего. Но ты… — Сторми покачала головой и, к моему ужасу, убрала руки из-под моей рубашки. — Я почти уверена, что ты просто грустишь.

Я нахмурился.

— Я почти уверен, что ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы делать такие выводы.

В моих словах звучала игривость, пока пальцами скользил от её бёдер к ногам, всё ещё раскинутым на моих коленях. Но я говорил серьёзно. Она меня не знала. И то, что Сторми притворялась, что знает, опасно приближало меня к тому, чтобы снова закрыться, даже если этого не хотел, и я уже начинал жалеть, что не зашёл в тот лифт.

Сторми ухмыльнулась, явно забавляясь, но её глаза говорили иное.

— Вот в чём дело, Чарли. Горе не просто любит компанию — оно узнаёт родственные души. И, как я уже сказала, я вижу тебя. И никакая мрачная угрюмость не заставит тебя волшебным образом исчезнуть.

Я знал эту женщину всего несколько дней, если не меньше. И мало что знал о Сторми, кроме того, что она сама рассказала. А она знала обо мне ещё меньше. И всё же она делала заявления, будто действительно меня понимала, и это задевало за живое.

— Ты кажешься слишком уверенной для человека, который ни хрена обо мне не знает, — парировал я.

Её губы изогнулись в самодовольной улыбке, и она скользнула с моих колен.

Я понял, что момент безвозвратно упущен — и виной тому мой мозг и, видимо, печальные глаза.

— Мне не нужно знать, какая у тебя любимая еда или как звали собаку твоей мамы, чтобы чувствовать, будто я тебя знаю, — сказала Сторми.

— Жаль тебя разочаровывать, — ответил я, приподнимаясь и обхватывая колени руками, — но моя мама умерла.

Я не понимал, зачем это сказал. Даже Иван — мой единственный друг во всём мире — не знал о моих родителях. Этот разговор никогда не поднимался: у меня не было повода раскрывать эту информацию. И всё же я зачем-то сказал это Сторми — без всякой причины. Более того, казалось, будто я хотел, чтобы она узнала, хотел пригласить её разделить со мной этот ливень, и это чертовски меня пугало.

Улыбка исчезла с её лица.

— Чёрт… Прости.

Я небрежно пожал плечами, хотя знакомая боль вечной утраты уже обжигала грудь.

— Это было давно.

— Как она умерла?

— В автокатастрофе.

Сторми мрачно кивнула.

— Ужасно… А твой отец? Он ещё…

— Он погиб вместе с ней, — ответил я слишком легко.

Сторми помолчала, покусывая нижнюю губу, прежде чем ответить:

— Вау... Я даже не знаю, что сказать.

— Большинство людей не знают.

— Неудивительно, что ты грустишь.

Настала моя очередь ухмыляться, и я поднял брови.

— И это только верхушка айсберга.

Сторми открыла рот, собираясь что-то сказать, и я мог только представить, какой поток вопросов она готова обрушить на меня. Но в этот момент я взглянул на часы на тумбочке, осознав, сколько времени прошло, пока я был поглощён моментом.

— Чёрт. — Я встал с кровати и прошёл мимо Сторми к двери, проверяя карманы в поисках ключей.

— Что такое? — спросила Сторми, в её голосе слышались паника и беспокойство.

— Ворота. Мне нужно их открыть.

Сердце бешено колотилось в груди. Я взялся за дверную ручку, ощутив, как холодный металл прилипает к влажной от пота ладони.

Боже, какой же я идиот. Я каждый вечер ложился спать в одно и то же время, чтобы утром успеть открыть ворота. Но стоило женщине лишь мельком заглянуть в мою жизнь — и я забыл обо всех обязанностях.

«Мне не стоило её целовать».

— Ворота?

В её голосе звучало непонимание, и на секунду я почувствовал раздражение. То, что она могла так пренебрежительно относиться к моей карьере и к тому, чем я занимаюсь — не говоря уже о том, что мне за это платят. И уже готов был поставить её на место, резко оборвать, чтобы она больше никогда не беспокоила меня и не мешала моему размеренному распорядку. Но остановил себя, напомнив, что это не её вина.

Это не она поцеловала меня первой.

— Утром мне нужно открыть ворота, — пояснил я, глядя в пустой коридор. — Если я хочу хоть как-то нормально проснуться завтра, мне нужно лечь спать.

Её молчание давило. Коридор, её номер, окружавший нас отель — всё было так чертовски тихо, и я слишком остро ощущал, как быстро и громко бьётся моё сердце в ожидании её ответа.

— Ещё не так поздно, — наконец неуверенно произнесла Сторми.

— У меня режим. Если я не лягу в определённое время, то не проснусь. Так я живу. Так было всегда.

Она задумчиво протянула:

— Хм… Наверное, ты знаешь лучше меня.

— В этом? Да, знаю.

— Я почти уверена, что ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы делать такие выводы, — с игривой насмешкой повторила Сторми мои слова, отчего мне снова захотелось ощутить её тело в своих руках.

— Справедливо. В любом случае, спокойной…

— Чарли, подожди, — поспешно перебила Сторми, и её шаги соответствовали её нетерпеливому тону.

Я осмелился оглянуться через плечо, чтобы посмотреть, как она приближается. В какой-то момент Сторми сняла туфли на каблуках, и я снова отметил разницу в росте. С ней это нравилось мне. Не то чтобы я раньше не встречался с невысокими девушками — при моих шести футах трёх дюймах¹⁶ редко встречались женщины моего роста. Но с другими эта разница казалась неловкой, даже раздражающей.

На какое-то время Джерси казалась идеалом во всех отношениях, включая нашу скромную разницу в росте в несколько сантиметров. Мы чувствовали себя как кусочки пазла, идеально дополняющие друг друга и гармонично сочетающиеся, пока Джерси не разрушила каждый образ, сложившийся у меня в голове. Настолько, что теперь я едва мог смотреть на женщин с платиновыми волосами без фантомной боли в груди.

Но Сторми не вызывала неудобства. Она не будила старые раны, таившиеся в тени прошлого.

Вместо этого она напомнила мне обо всём, за что я ненавидел одиночество, и в этот момент это оказалось хуже всего остального.

Её прохладная ладонь легла на моё плечо, другая коснулась щеки. Без лишних уговоров Сторми притянула меня, словно сирена в море. Мои губы потянулись к её, и когда её пальцы легко скользнули по моему заросшему подбородку, её губы прижались к моим лёгкими, сказочными прикосновениями.

Поцелуй закончился, но её руки остались на прежнем месте, одна обхватила мою челюсть, а другая лежала на моём плече. Сторми откинула голову, глядя сквозь мои глаза прямо в душу, которую я скрывал и заглушал, казалось, целую вечность.

— Не знаю, что в тебе такого, но почему-то целовать тебя — словно привилегия, — прошептала Сторми в дверном проёме гостиничного номера. — Спасибо за это и спасибо за сегодняшний вечер. Даже если ты по-прежнему грустишь, даже если завтра снова отгородишься от меня, надеюсь, где-то в твоём сердце это что-то значит. Для меня это лучший вечер за очень-очень долгое время. И, как ни глупо звучит, для меня это много значит. Наверное, больше, чем следовало бы.

Её голос слабел с каждым словом, глаза наполнялись влагой, мерцая в свете коридора.

Мне было больно осознавать, что я — человек, которого она едва знала, — смог пробудить такие эмоции. Что Сторми так долго была лишена простого хорошего вечера, что этого — ночи смешанных сигналов и противоречивых чувств, которые я не мог контролировать, — оказалось достаточно, чтобы она испытывала благодарность. Хотя, с моей точки зрения, она заслуживала совершенства.

Я обхватил её руки, опустив их с моего лица и плеча, когда наши лбы соприкоснулись, и мой взгляд устремился к её губам, чтобы не видеть надежду в глазах.

— Это было для меня честью, — ответил я хриплым, непривычным к разговорам голосом.

Затем, прежде чем Сторми успела ответить и снова отвлечь меня, я отпустил её руки и поспешил к лифту по коридору.

На этот раз я не обернулся.