МАССАЧУСЕТС, НАШИ ДНИ

Солнце выглянуло из-за облаков, и столь же стремительно скрылось вновь. Я прикрыл глаза рукой и вгляделся в небо, пока две вороны, каркнув, исчезли среди ветвей ближайшего дерева.

Я читал, что осень в Массачусетсе бывает холодной. Но это я не мог назвать даже прохладой, не то что комфортом. Я был буквально в двух градусах от того, чтобы промокнуть от пота в своей футболке с длинными рукавами, даже сидя на байке Люка по пути к воротам. Если бы солнце решило показаться во всей красе, пришлось бы закатать рукава.

Но как бы я ни предпочитал хмурые, пасмурные дни, я понимал, что такими днями тоже нужно уметь наслаждаться. Поэтому, отперев ворота и воспользовавшись недавно отремонтированным и возвращённым экскаватором, чтобы выкопать несколько могил для предстоящих похорон, я решил вернуться домой, чтобы нарубить дров в преддверии приближающейся зимы.

Мой задний двор сложно было назвать двором. Крошечная площадка с ещё более миниатюрным грилем, два садовых кресла — хотя я мог по пальцам пересчитать, сколько раз мы с Иваном сидели там снаружи, — место для байка Люка, куча дров, несколько брёвен, ждущих, когда их расколют, и широкий плоский пень, на котором это предстояло сделать.

В углу огороженного двора приютился небольшой сад, который Иван разбил, пока жил в коттедже. Сначала, принимая работу, я не понимал его смысла, хотя взял за правило поддерживать пышную зелень.

Но однажды — единственный раз, когда мы пили кофе снаружи вместо привычного чаепития в доме, — Иван заметил, как хорошо я ухаживаю за его садом. Я рассмеялся и сказал, что это смешно — сохранять его, когда вокруг меня со всех сторон коттеджа простираются ухоженные газоны и цветочные клумбы.

— Но это всё их земля, — ответил Иван, не оценив моей шутки. Он обвёл рукой окружающие акры зелени и надгробий. — Этот крошечный клочок земли был моим, Чак. Полностью моим. Теперь он твой, и важно это помнить. Он твой — чтобы хранить для себя. Гордись тем, что делаешь для них, но всегда гордись больше тем, что делаешь для себя.

Я принял это близко к сердцу. Прежде у меня никогда по-настоящему ничего не было. Ни в первые тридцать лет жизни в доме с членами семьи, ни в последующие три года, когда я изо всех сил пытался сохранить оболочку того, что некогда существовало.

С той беседы я ни разу не забывал поливать этот сад. Бывали дни, когда я слишком погружался в мысли, воспоминания и печаль, чтобы подстричь участок кладбища, или пропускал обрезку кустов в своём списке дел просто потому, что задача казалась непосильной. Но за этим садом я всегда ухаживал.

Поэтому, щедро полив цветы и кустарники из шланга, я вытер руки о джинсы и повернулся, чтобы взять бревно из кучи. Положив его на пень, обхватил рукоять топора, поднял его над головой и с хрипом опустил вниз, расколов бревно надвое.

Это было первобытно, связь с моими древнейшими предками. О которых я ничего не знал, кроме того, что меня бы здесь не было, если бы они не существовали. Потом задался вопросом, что бы они подумали обо мне сейчас. Быстро приближающийся к среднему возрасту и неженатый. Без детей, которым можно было бы передать моё наследие. Замкнутый и ухаживающий за могилами тех, кого помнят, и тех, кого давно забыли.

Что бы они подумали о моём прошлом? Или, лучше сказать, о прошлом Люка?

Я фыркнул, смеясь над этой мыслью, и покачал головой, перекладывая половинку бревна на пень.

БАХ! Ещё один удар топором.

В носу защипало от мыслей о Люке, а в уголках глаз закололо от внезапной, но тяжёлой грусти. Боль от разлуки с братом всегда подкрадывалась незаметно. Она подкрадывалась ко мне, ударяя резко и точно, так что я едва мог разглядеть бревно перед собой, когда заносил топор для очередного удара

Осколки расколотого дерева упали с пня к остальным.

Спина взмокла под футболкой, а грудь сдавило от тяжести печали. Я воткнул лезвие топора в пень, сдёрнул футболку и с яростью швырнул её на землю, как будто она была единственной вещью, отделявшей меня от старшего брата.

На место было поставлено другое бревно. Я крепко сжал рукоятку топора в ладонях. Затем стиснул изношенное дерево так, что побелели костяшки пальцев, сжал зубы и напряг челюсти. Гневный рык вырвался из моего горла, когда я замахнулся, и бревно разлетелось на четыре части, упав к основанию пня.

«Успокойся. Отпусти это».

Я сделал один, два, три глубоких вдоха, прежде чем прочистить горло и мотнуть головой, отгоняя боль и ярость. В миллионный раз напомнил себе: то, что я здесь — к лучшему, что так было нужно нам обоим в сложившихся обстоятельствах. Если бы только он…

С ближайшего дерева взлетела стая ворон, поднявшись в небо в чёрном облаке и издавая эхо криков. Моё сердце забилось от нарушения тишины солнечного дня, и я смотрел, как они улетают, сосредоточившись на взмахах их крыльев и тяжести своего дыхания.

— Боже, — пробормотал я, прижимая ладонь к обнажённой груди, прежде чем повернуться за новым бревном.

И тут я её увидел.

Ту женщину.

Ту, которую спас на улице возле отеля.

Ту, которая вломилась в мой дом.

Ту, с самыми длинными и красивыми чёрными волосами, которые я когда-либо видел в своей жизни.

Ту, от которой исходило сияние столь яркое и манящее, что оно словно звало исследовать его великолепие, в то время как нервы внутри и паника в мозгу кричали держаться от неё как можно дальше.

«Если бы только я мог убедить её подчиниться...»

Я молчал, пока женщина медленно приближалась, тяжёлые чёрные ботинки стучали по кирпичной дорожке. Руки по-прежнему сжимали рукоять топора, хотя я не уверен, что намеревался его использовать. Не против неё. Но мне было спокойнее держать его между ладоней, выставив перед собой, словно отгоняя её, сохраняя дистанцию, которую я считал наилучшей.

«Да ладно, Чарли, — представил я слова Люка. — Будто тебе не хочется узнать, что ещё у неё проколото».

«Заткнись на хрен».

— На этот раз я стучала громче, — сказала женщина, приближаясь ко мне так, словно имела дело с диким зверем. Хитрая улыбка тронула её губы, накрашенные чёрной глянцевой помадой. — Ты не ответил.

— Очевидно, я немного занят, — ответил я низким голосом, который, как я думал — и надеялся, — звучал угрожающе для её ушей.

Но она всё равно подошла ближе.

Её длинное чёрное пальто доходило до колен. Пуговицы были расстёгнуты, открывая вид на прозрачную чёрную блузку с вышивкой в виде паутины. Совпадение нашей «тематики» — её в ткани, у меня в плоти — не ускользнуло от меня, пока я изо всех сил старался не пялиться на чёрный лакированный бюстгальтер, украшенный драгоценными камнями пупок и густо татуированную кожу под узорчатой тканью.

Она повернула голову в сторону мотоцикла Люка, и лёгкий ветерок откинул её чёрные как смоль волосы с плеча, обнажив левое ухо. Между бесчисленными пирсингами и растянутыми мочками было достаточно металла, чтобы сработала сигнализация в аэропорту, и я с трудом сдержал улыбку при этой мысли.

— Классный мотоцикл, — прокомментировала она, кивнув подбородком в сторону «Харлея».

— Он не мой, — счёл нужным уточнить я.

Женщина посмотрела на меня, приподняв бровь.

— Нет? Ты его украл?

— Нет.

— Хм, — пробормотала она, снова кивнув в сторону мотоцикла.

— Что?

— О, я просто думаю, что не удивилась бы, если бы ты его украл. — Она снова посмотрела на меня, скривив губы вбок, и добавила: — В смысле, ты довольно стрёмный парень.

Я сардонически фыркнул и покачал головой, чуть ослабив хватку на топоре. Она не имела представления, насколько стрёмным я мог быть, и внезапно мне не захотелось, чтобы она думала, что эта сторона моего характера может проявиться в её присутствии.

— Нет, серьёзно, — продолжила женщина, широко раскрыв глаза, словно мне требовалось разъяснение, — тот парень был готов обмочиться, когда ты приставил нож к его горлу. И, блин, ты быстрый. Появился из ниоткуда, как чёртов ниндзя.

Я вдохнул, быстро напомнив себе, что я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Чёрт, даже не для того, чтобы заводить случайные знакомства — за исключением Ивана. Я жил так тихо, как всегда хотел, вдали от всех, кто желал зла мне или моей семье. Разговор с этой странной, прекрасной и до тревожности дерзкой женщиной не вписывался в мои планы.

— Что ты… — начал я, но меня снова прервали.

— Так чей же тогда байк?

Она повернулась, чтобы провести рукой по полированному рулю, и мои плечи напряглись, а волосы на затылке встали дыбом.

— Убери руки, — потребовал я.

Женщина отдёрнула пальцы. Но не с поспешностью испуганного человека. Она посмотрела на меня с извиняющимся кивком.

Этот жест был хотя бы оценён, и чтобы показать это, я ответил:

— Это байк моего брата.

Простого признания его существования вслух перед кем-то оказалось достаточно, чтобы разбередить едва начавшую заживать рану в моём сердце. Упоминание о том, что у меня есть брат, о том, что он существует, вызвало последующую мысль о том, что она будет смотреть на байк так же, как я смотрел на неё всего несколько мгновений назад.

С вожделением. С тоской.

С жалостью.

Женщины всегда любили Люка. Их тянуло к нему, как ночных мотыльков к фонарю у моей двери. Может, Люк был моим братом, но я понимал его привлекательность. Он не был тем мужчиной, с которым женщины создавали семью и строили жизнь — он позаботился об этом, чёртов ублюдок. Но он был тем, с кем они хотели испытать что-то новое. Плохой парень с сигаретами и мотоциклом, с татуировками и страстью к безрассудству. Он буквально источал всё это, и женщины хотели запечатлеть это, примерить на одну ночь и уйти, прежде чем их неодобрительные папаши узнают, что это вообще случилось.

Я был не более чем тенью, скрывающейся вдали и исчезающей вместе с его ярким светом.

— Я не знала, что твой брат тоже здесь живёт, — ответила женщина, явно удивлённая. — Думала, ты тут один.

— Так и есть. — Я с трудом сглотнул, борясь с болью от тоски по моему замечательному брату-козлу. — Я просто присматриваю за байком для него.

Она приподняла подбородок, глядя на меня, и на секунду мне показалось, что та видит боль, пылающую ярко и горячо под моей кожей.

— Где он?

— В тюрьме, — ответил я, сжимая челюсти, и это слово прозвучало как вызов, чтобы она продолжала свои вопросы. Чтобы спросила, что он натворил, почему там оказался, как долго уже сидит и сколько лет ему предстоит гнить за решёткой, прежде чем его выпустят обратно на волю, как какого-нибудь грёбаного зверя.

«Он сам это с собой сделал», — пришлось напомнить себе. И это была правда. Но, чёрт возьми, мне это не должно нравиться.

Особенно когда не только он заслужил такую участь.

Но она не спросила. Вместо этого на её лице появилось неожиданное для меня выражение сочувствия, а затем женщина решительно кивнула, словно поставила точку в конце предложения, закрыла книгу. И вот так, моя душа осмелилась выглянуть из холодной тёмной камеры, в которую я её запер, и тонкими, теневыми, спутанными пальцами потянулась наружу.

«Прекрати».

Женщина сунула руку в чёрную кожаную сумку на бедре и достала что-то — белый конверт — затем протянула его мне.

Я скептически посмотрел на него, а затем медленно взял его.

— Что это?

— Приглашение.

Я прищурился, глядя на плотную бумагу в руке, не в силах встретиться с ней взглядом.

— Куда?

— Мы устраиваем вечеринку по случаю дня рождения моего босса в выходные перед Хэллоуином, — объяснила женщина, и от слова «Хэллоуин» по моей коже пробежала волна тревоги. — Придёт много людей. Ничего слишком безумного, но я спросила, можно ли пригласить кое-кого, так что… — она указала раскрытой ладонью на конверт, — ты — мой «кое-кто».

Я на мгновение поднял глаза на неё и спросил:

— Почему?

— Из-за твоей харизмы и тёплой, располагающей личности, конечно же, — кивнула женщина в сторону топора. — И из-за твоей склонности носить с собой острые предметы.

Моя усмешка вышла неохотной, я отчаянно пытался её подавить, но она всё же проступила, когда вспомнил о канцелярском и кухонном ножах, которые я также использовал в её присутствии.

— Всем нравится бесплатная еда и выпивка, — добавила она уже мягче.

— Я не пью, — пробормотал я, вспоминая слишком многие пьяные ночи Люка.

Я посмотрел на её лицо и успел увидеть улыбку.

— Ну, значит, нас таких двое.

— Хм, — буркнул я, оставаясь внешне равнодушным.

— Но ты ведь ешь, верно?

И вот так, прежде чем я успел сказать что-то ещё, женщина развернулась и направилась к открытым воротам.

Я уставился на конверт в руке, заметив слово «Спайдер», написанное витиеватым курсивом. Затем, уже собираясь смять его и сунуть в карман, я услышал, как в небе вновь разлетелась стая ворон. Они кричали и каркали, отвлекая меня от намерения избавиться от приглашения, которым я никогда не собирался воспользоваться.

Три чёрные птицы уселись на крышу в нескольких футах от меня. Они смотрели на меня, дёргая головами в резких, сюрреалистичных движениях. Их тёмные глаза следили за тем, как я сглотнул и глубоко вдохнул.

Затем, по какой-то глупой причине, я ухмыльнулся троице, словно отвечая на несказанное послание, и с неохотой оставил топор у пня, топая обратно в дом с единственным приглашением на вечеринку, которое я когда-либо получал.