МАССАЧУСЕТС, НАШИ ДНИ

Никто не заботился о мёртвых после того, как ушли из жизни те, кому они принадлежали.

Когда был ребёнком, я иногда думал об этом, лёжа в постели. Что, как только мы с Люком тоже покинем этот мир, никому больше не будут интересны наши родители, словно их никогда и не существовало. Даже если нам с Люком посчастливится завести собственных детей, эти дети никогда не узнают своих бабушку и дедушку, а ведь трудно по-настоящему заботиться о людях, которых ты даже никогда не встречал. Трудно считать их по-настоящему своими, когда твои воспоминания о них состоят лишь из историй.

Именно это и привлекло меня в Салеме. Потому что, хотя люди, возможно, и не особо заботились об обычных мертвецах, они определённо заботились о тех, кто имел глубокую историю, а Салем, безусловно, был полон таких историй.

Чёрт возьми, люди со всего мира стекались в этот город, чтобы почтить память и выразить уважение тем, кто был несправедливо преследован и убит сотни лет назад. Может быть, они тоже чувствовали себя непонятыми за то, что были такими, какие есть. Может быть, они тоже столкнулись с суровым наказанием за то, в чём не было их вины.

Я точно знал, что это относилось и ко мне.

Многим были небезразличны Бриджит Бишоп⁸, преподобный Джордж Берроуз⁹, Марта и Джайлс Кори¹⁰, Элизабет Хоу¹¹ и многие другие — и это справедливо. О них должны помнить. Их должны оправдать и уважать так, как этого не было в последние моменты их жизни.

Но никому не была интересна Аннабель Ли Крофт Блэк. Никому, кроме меня.

Родившаяся в 1663 году и умершая в 1734 году, Аннабель была старейшей душой на моём кладбище — хранительницей могил, как некоторые могли бы её назвать. Её маленький плоский надгробный камень был спрятан сразу за каменной оградой, отделяющей мой коттедж от могил. Почему Аннабель похоронили там, а не рядом с её любимым мужем Таддеусом Блэком — похороненным где-то на другом кладбище Салема — я не был уверен, что когда-нибудь узнаю, но подозревал, что это как-то связано с тем, что семья Таддеуса не одобряла его брачные узы с обвиняемой в колдовстве.

Раз в неделю, во время обходов, я обязательно оставлял цветок на её могиле, зная, что больше этого не сделает никто. Никому не была интересна семидесятиоднолетняя преступница, избежавшая повешения. Аннабель не вошла в историю, как остальные. Её история началась в городке за пределами Салема, которого больше нет на карте, и ей повезло умереть в своей постели, как я узнал после некоторых исследований. Никто никогда не смотрел на её могилу, никто не знал, что она там есть, и, возможно, это было сделано специально — Таддеусом или кем-то другим — чтобы скрыть её за более крупными, впечатляющими памятниками и надгробиями. Скрыть от обвинений, осуждения и мучений.

Но не от меня.

Сегодня, в обычное воскресенье, я прошёл мимо мотоцикла Люка и перепрыгнул через невысокий забор — короткий путь к могиле Аннабель, который я случайно обнаружил, пытаясь подрезать низко растущую ветку несколько лет назад.

— Привет, Анна, — поприветствовал я, как обычно, приближаясь к маленькому изношенному надгробию, спрятанному между парой кустов. — Нашёл вчера вечером красивую лилию по пути домой и подумал, что тебе, возможно…

Мои слова оборвал вид розы, лежащей точно под надписью о том, что Аннабель якобы занималась колдовством, любовью и скандалами. Её пышный бутон и насыщенный, здоровый цвет мгновенно напомнили мне о цветах, которые бабушка велела нам с Люком бесцеремонно бросить на гробы родителей в день их похорон.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как я в последний раз чувствовал, как будто чьи-то руки сжимают мои лёгкие, выдавливая из меня каждый глоток воздуха, необходимый для выживания. Но вот оно снова — паника. Такая же сильная, как в тот день, когда я нашёл ту сигарету на мотоцикле Люка. Учащённое сердцебиение. Слюна, наполняющая рот. Липкий пот, покрывающий ладони.

— Что за х-херня? — выдавил я высоким, пронзительным шёпотом, резко развернувшись и озираясь по сторонам, осматривая территорию вокруг.

Здесь ландшафт был немного диким. Деревья были более густыми, кусты — более широкими. Тени были темнее и тянулись длинными полосами по расчищенной, но редко используемой тропе. Кому-то было бы легко спрятаться в кустах, скрывшись в темноте и окутавшись тайной. Наблюдать. Смеяться. Издеваться. Планировать.

Мои лёгкие работали с удвоенной силой. Челюсть начала дрожать, зубы стучали, словно я внезапно оказался посреди зимы. И подумал о бычке от сигареты, оставленном под шлемом, а теперь ещё и это.

«Кто-то наблюдает. Кто-то знает. Они знают, кто я».

Лилия выпала из моей руки на землю, поблёскивая остатками утреннего дождя. И я побежал, перепрыгнув через забор с ловкостью олимпийского прыгуна с барьерами, и поспешил через редко используемую заднюю дверь своего дома.

Заперев засов, я прижался спиной к двери, зажмурил глаза и попытался вытолкнуть воздух из паникующих лёгких.

— Дыши, дыши, — уговаривал я себя тихим голосом под тиканье часов, которые забрал из дома своего детства.

«Вдох через нос, выдох через рот...»

«Вдох... выдох... вдох... выдох... вдох...»

В глубине дома скрипнула половица, и я распахнул глаза одновременно с тем, как лёгкие перестали работать совсем. Затем ещё один скрип, звук лёгкого шага.

«В доме кто-то есть».

Мой мозг наполнился роем ужасных, нежелательных воспоминаний, а адреналин заглушил панику. Я опустился на колени, спрятавшись за кухонным островом, и тихо развязал свои тяжёлые ботинки со стальными носами. Снял их и медленно встал, чтобы убедиться, что в кухне по-прежнему один, затем схватил длинный поварской нож с подставки, всё ещё влажный после завтрака.

Я прислушивался к предательскому скрипу половиц, к любому звуку, который мог бы указать на местонахождение незваного гостя, пробираясь на цыпочках через кухню в гостиную. Прижался спиной к стене, крепко сжимая нож в ладони.

Это был небольшой коттедж, в котором были только кухня, гостиная, две спальни и ванная. Было не так много мест, где мог спрятаться нарушитель — или я, если на то пошло, — и я легко заметил его оттуда, где стоял.

Женщина с чёрными волосами, собранными в два небрежно закрученных пучка на макушке, словно неумелая попытка сделать ушки Минни Маус. На ней было длинное чёрное пальто, чёрные брюки и тяжёлые ботинки на толстой подошве. Женщина стояла спиной ко мне в начале короткого коридора, ведущего к спальням и ванной, и я воспользовался возможностью быстро приблизиться.

Я быстро приблизился к ней, схватил за плечо и резко развернул, прижав к стене гостиной. Второй рукой поднял нож и прижал предплечье к её груди.

— Какого хрена ты делаешь в моём доме? — прошипел я, прежде чем вспомнил и сфокусировался на её зелёных глазах.

Это была та самая женщина из «Салем Скин». Та, которую я спас от изнасилования через дорогу.

«Какого чёрта она здесь делает?»

Её смелый взгляд встретился с моим с отвагой, которой я невольно восхитился, несмотря на бешеное биение её пульса под моей рукой у основания горла. Единственный признак того, что она на самом деле напугана.

«Хорошо».

— Прости, — сказала она, затаив дыхание, стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Дверь была открыта.

— И это дало тебе право вторгнуться?

Она попыталась вырваться из моего захвата и ответила:

— Я пыталась постучать.

Я нахмурился, увидев её дерзость, даже несмотря на то, что лезвие ножа было направлено прямо на её горло. Одно резкое движение, и она была бы мертва. Женщина должна была бояться. Если бы она знала, на что я способен, она бы испугалась. Но женщина не знала, и, видимо, поэтому продолжала смотреть мне в глаза и держать подбородок поднятым.

Мои ноздри раздувались, адреналин и раздражение обжигали вены.

— Тебе следовало постучать сильнее.

— А тебе не следовало оставлять входную дверь широко открытой. На улице полно сумасшедших ублюдков, приятель. Радуйся, что я не один из них.

— Промашка. — Я склонил голову, признавая справедливость её замечания, мысленно ругая себя за такую неосторожность. Ведь знал, что так делать не следует.

— Тупая промашка. — Девушка метнула глаза к ножу, застывшему над её головой. — Ты всё ещё планируешь зарезать меня или можешь отпустить?

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросил я, всё ещё не ослабляя хватку. Всё ещё собирая кусочки себя воедино. — Ты следила за мной?

Её нос с тремя пирсингами сморщился, а верхняя губа с одним пирсингом скривилась.

— Следила за тобой? Что за бред?

— Роза! — воскликнул я, видя её нежные, идеальные лепестки в своём воображении. — Ты оставила эту грёбаную розу?!

Женщина моргнула, удивлённая моим тоном, затем покачала головой.

— Чувак, я не знаю, о чём ты, чёрт возьми, говоришь. Я пришла, потому что у меня выходной, и хотела поблагодарить тебя за то, что спас мою жизнь той ночью — вот и всё. Понятно? Прости. Если ты отпустишь меня, я...

Я опустил нож и отпустил её, отступив на шаг и указывая на открытую дверь.

— Уходи.

Женщина, казалось, была ошарашена, поднимая руки, чтобы отряхнуть грудь, словно стирая моё прикосновение.

— Эм… хорошо… я просто…

— Уходи, — сказал я более твёрдо, указывая ножом на пасмурную, хмурую улицу снаружи.

— Иисусе… — Она выдохнула и осторожно направилась к двери, не сводя с меня глаз. — Эм... спасибо... что остановил того парня, — сказала женщина, уходя. — Ты был не обязан это делать, так что... спасибо.

Я сглотнул, ненавидя то, как моя решимость тает, хотя изо всех сил пытался держаться. Ненавидя то, как сильно мне хотелось быть таким ужасным.

— Отлично. Ты сделала то, зачем пришла. А теперь, пожалуйста, уходи.

— О, так у него всё-таки есть манеры. Приятно знать, — улыбнулась женщина, пирсинг на её нижней губе блеснул в свете настольной лампы у двери. Затем она повернулась и подняла руку, без энтузиазма помахав пальцами. — Увидимся, Спайдер.

«Спайдер?¹²»

Я прищурился, глядя ей вслед, затем опустил взгляд на татуировки в виде паутины на тыльных сторонах моих ладоней. Я не мог понять, было ли это прозвище ласковым или оскорбительным, но это, похоже, не имело значения. То назойливое желание общения и близости мгновенно вернулось, наполняя грудь и согревая моё замёрзшее, забытое сердце.

«Она довольно милая, хоть и жутковатая», — услышал я голос Люка и скривил губы, мысленно приказывая ему заткнуться, пока спешил встать в открытый дверной проём, наблюдая, как женщина спокойно идёт по тропинке. Шагая так, будто светит солнце и поют птицы, совершенно не обращая внимания на зловещие чёрные тучи над головой.

Недалеко от коттеджа стоял чёрный седан с четырьмя дверями, которого не было там, когда я выходил через переднюю дверь, чтобы положить лилию на могилу Аннабель.

«Она не могла оставить розу».

«Если только она не припарковалась где-то ещё... но...»

«Нет, это не имеет смысла. Ей пришлось бы идти слишком далеко. Это была не она».

— Эй, — окликнул я её, и когда женщина остановилась, оглядываясь через плечо, добавил: — Пожалуйста.

Она снова улыбнулась мне.

— Рада, что ты был там и остановил его.

Я сжал губы, коротко кивнув.

— Я тоже.

Женщина продолжала смотреть на меня, отходя назад, приближаясь к подножию холма и воротам. Она сядет в машину и уедет, и почему это вызывало у меня такое ужасное… чувство печали? Я не знал её, как и она меня — но почему, чёрт возьми, какая-то маленькая, почти незначительная часть моего мозга говорит мне изменить это? Она вошла в мой долбанный дом без разрешения! Рылась в Бог знает чём, пока я её не поймал! Нормальный человек не захотел бы её знать. Нет, нет, разумный человек позвонил бы в грёбаную полицию, может быть, даже настоял бы на получении запретительного ордера. Но я стоял там и желал, чтобы Люк был рядом, чтобы узнать её имя и номер телефона, потому что даже будучи почти тридцатидевятилетним мужчиной с немалым опытом за плечами, я не был лучше в этом дерьме, чем в семнадцать лет.

Она вышла за ворота и направилась к водительской двери.

Затем, открыв дверь, прежде чем забраться внутрь, женщина посмотрела в мою сторону и крикнула:

— В следующий раз буду стучать громче!

Я наблюдал, как она села и уехала со скоростью пятнадцать миль в час, и уголок моего рта дёрнулся, поднимаясь в неохотной улыбке.

Я надеялся, что будет следующий раз.

И я так сильно надеялся на это, что почти забыл о розе на могиле Аннабель.