КОННЕКТИКУТ, СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

Однажды в начальной школе учитель рисования попросил нас выбрать любой цвет и нарисовать любое животное. Я решил нарисовать паука — моё самое любимое из всех существ — чёрным карандашом, потому что это был мой любимый цвет.

Я невероятно гордился этим рисунком и не мог дождаться, когда покажу его маме. И был в восторге от того, насколько реалистично он выглядел по сравнению с примитивными фигурками, которые некоторые мои одноклассники нацарапали на листах цветной бумаги. Но когда я показал рисунок учительнице, она поставила мне двойку, а потом подняла мой рисунок, чтобы показать всему классу, как не надо делать.

И всё потому, что я выбрал чёрный вместо какого-нибудь цвета.

Мне было семь лет, и меня выставили дураком перед классом детей, которые и так уже решили, что ненавидят меня.

Я выбросил этот рисунок по пути на своё место и редко позволял себе снова рисовать, как бы мне это ни нравилось в детстве.

Но особенность сильных травм и горя в том, что всё, что происходило раньше, казалось больше неважным. И эти ужасные, поглощающие душу эмоции заставляли человека чувствовать себя как кипящий котёл, полный и готовый выплеснуться, и именно это и произошло вскоре после смерти моих родителей.

Мне было пятнадцать лет, и я был переполнен невообразимой болью, отчаянно нуждаясь в освобождении, которого ничто другое не могло дать. Поэтому в дождливую ночь, через несколько месяцев после того, как я в последний раз разговаривал с мамой и папой, в порыве слёз, соплей и рыданий, я схватил чёрный перманентный маркер со своего стола и нацарапал на обратной стороне белой двери своей спальни именно то, что я чувствовал внутри.

Люк услышал мой крик из конца коридора — я был уверен, что он как раз трахал Мелани, поскольку это было всё, чем он, казалось, занимался в те дни — и постучал, спрашивая, всё ли со мной в порядке. Конечно, со мной было не всё в порядке — ни с одним из нас — но, когда я впустил Люка, то ожидал, что он наорёт на меня, увидев испорченную дверь. Малыши не должны рисовать на стенах, не говоря уже о подростках, и я снова нарушил правила.

Но вместо того чтобы разозлиться, он молчал. Люк уставился на эту дверь, уперев руки в бока, его глаза расширились, а рот приоткрылся, прежде чем он, затаив дыхание, произнёс только одно слово: «Охренеть».

Я ничего не ответил, не зная, как воспринять его односложный ответ Люк произнёс это так, как говорят, когда чем-то впечатлены, и я пытался понять почему. Я отступил и уставился на граффити — чёрно-белый набросок длинноногого паука, попавшего в дикую и хаотичную бурю. Промокший до нитки, окружённый зигзагами молний, паук выглядел так, словно был охвачен опустошающим ужасом — и я точно знал, что он чувствовал. Но я всё ещё не мог понять, чем Люк был так поражён. Однако, когда первоначальный шок прошёл, Люк сказал Мелани, что скоро вернётся, и повёл меня купить набор маркеров «Шарпи» и несколько дешёвых альбомов для набросков. Затем, выходя из магазина, Люк сказал мне начинать рисовать и никогда не останавливаться.

— Но я не умею рисовать, — сказал я, глядя на пакет из местного магазина для творчества.

Люк фыркнул, качая головой за рулём своего грузовика:

— Нет, Чарли, ты не просто хорош в этом. Ты чертовски талантлив, и это то, за что стоит держаться. Чёрт, я бы хотел иметь что-то подобное. Я ни в чём не хорош, кроме как в том, чтобы всё портить.

Комплимент пробудил что-то внутри меня, и глаза наполнились неожиданными слезами. Но эти слёзы были не такими, как те, что я проливал, разрушая дверь своей спальни. Они были вызваны чувством, которое не было ни гневом, ни горем, ни одиночеством.

Впервые за несколько месяцев я действительно чувствовал себя хорошо.

Может быть, даже счастливым… если я вообще помнил, что такое счастье.

Итак, я сделал именно то, что сказал Люк. Я не прекращал рисовать, и два года спустя я сидел на своей кровати, заполняя страницу своего альбома портретом матери с чёрными глазами. Призрачная фигура смотрела со страницы с печалью, написанной в непролитых слезах.

Мне нравилось верить, что мама скучала по мне так же сильно, как я по ней.

Мне нравилось верить, что она плакала бы по мне, если бы могла.

— Привет.

Хриплый голос Люка напугал меня, и я поднял глаза от рисунка, увидев его в открытом дверном проёме.

— Привет, — повторил я, встречаясь с ним взглядом на секунду, прежде чем вернуться к завершению изображения влажных, повисших прядей её волос.

— Ты готов?

— Не пойду.

Люк вздохнул, вошёл в комнату и с досадой плюхнулся на край моей кровати.

— Да ладно тебе, чувак.

Было всего три часа дня, и я заметил, что от него уже пахло алкоголем. Люк не был алкоголиком — по крайней мере, я так не думал — но я начал задаваться вопросом, когда он начал пить просто так, а не только когда тусовался с друзьями. Если подумать, я вообще не мог вспомнить, когда он в последний раз тусовался с друзьями.

— Мама никогда не считала, что мне нужна терапия, — возразил я, зная, что использовать маму как козырь было дешёвым и лёгким ходом. Но это была правда.

Мама считала мою тревожность и нервозность просто частью моей личности, и где тут ложь? Если я должен был быть неловким одиночкой, справляющимся с периодическими паническими атаками, то почему я должен заставлять себя быть кем-то другим? Но Люк и Мелани не соглашались и считали, что теперь они главные.

— Мелани думает...

— О, теперь она моя мама? — огрызнулся я, остановив маркер и гневно посмотрев на старшего брата.

В последнее время Мелани, казалось, многое решала. Некоторые из решений были неплохими — например, настаивать на еженедельной уборке ванных комнат и следить за тем, чтобы мы ужинали каждый вечер, даже если эти ужины были простыми и дешёвыми. Но некоторые её идеи начинали меня бесить, например, предложение обратиться к специалисту, чтобы справиться с демонами, которые мучили меня с детства.

— О, да хватит уже, Чарли, — проворчал Люк, качая головой. — Перестань вести себя так, будто Мелани плохой человек, ладно? Я думал, она тебе нравится.

— Я не говорил, что она мне не нравится, — ответил я, защищаясь. Что, кстати, было правдой. Я не недолюбливал Мелани. Но было время, когда она нравилась мне больше, чем сейчас.

Люк проигнорировал меня и продолжил:

— Она просто думает, что тебе было бы полезно поговорить с кем-то, ясно? Знаешь, я не уверен, осознаёшь ли ты это, но мама слишком тебя опекала…

— Не говори о маме, — предупредил я Люка, бросив на него взгляд, который, как я надеялся, заставит его оставить меня в покое.

Он вздохнул и взглянул на рисунок у меня на коленях:

— Я не говорю, что мама делала что-то неправильно, ладно? Лишь говорю, что мы... я просто думаю, что, может, пора попробовать что-то другое. И честно, тебя убьёт, если ты попробуешь? Серьёзно? Потому что, если ты действительно думаешь, что сдохнешь, как только войдёшь в её кабинет, то дай мне знать, потому что я...

— Господи, можешь заткнуться? — закатил я глаза, бросил альбом на кровать и закрыл маркер. — Я, блин, пойду, ладно?

Люк встал, схватил меня за лицо и притянул к себе, чмокнув в щёку.

— Умничка.

Я оттолкнул его и слез с кровати, собираясь натянуть кроссовки, но он остановил меня:

— Подожди. Ты в этом пойдёшь?

Я посмотрел на свои чёрные спортивные штаны и чёрную футболку с «Type O Negative»⁶.

— Э-э… да?

Он поднял бровь.

— Ты не мог бы, ну, не знаю, надеть джинсы или что-то в этом роде?

— О, это тоже одно из правил Мелани?

— Нет, умник. Я просто подумал, что доктор, возможно, оценит, если ты не будешь вваливаться к ней в кабинет с какой-то хернёй, прилипшей к твоим штанам. Чёрт, Чарли. Когда ты в последний раз менял одежду?

Я вздохнул и пробрался через груды белья на полу, пока не заметил кусочек тёмно-синего цвета между кучей чёрных футболок. Стянул спортивные штаны, оставшись в одних боксерах, схватил с пола грязные джинсы (по крайней мере, я думал, что они грязные) и натянул их.

— Доволен? — спросил я, застёгивая ширинку и пуговицу.

— В восторге.

— Отлично. — Я сунул ноги в кроссовки и протиснулся мимо него к выходу. — Теперь пойдём.

* * *

Мне не хотелось этого признавать, но разговор с психологом — доктором Сибилия — оказался не таким ужасным, как я думал.

Она вошла в кабинет в джинсах, футболке с логотипом «Grateful Dead»⁷ и кроссовках «Адидас». На вид доктор была ненамного старше Люка или Мелани — хотя, вероятно, была — и начала сеанс, обмахиваясь листами бумаги и жалуясь на то, как чертовски ненавидит жару.

Я едва улыбнулся, едва изогнул губы в полуулыбке, но, чёрт возьми, это произошло, и я знал, что она это заметила.

— Итак, вы… Чарльз Корбин, как я вижу, — произнесла доктор Сибилия, плюхаясь в кресло напротив меня и просматривая бумаги.

— Чарли, — пробормотал я, откидываясь назад и раздвигая колени.

Она подняла глаза:

— Что?

— Ч-Чарли, — запнулся я, говоря немного громче. — Н-никто не называет меня Чарльзом.

— Поняла. — Она достала ручку из-за уха и записала, медленно произнося: — Чар-ли. Хорошо, отлично. Итак, Чарли, что привело вас сюда сегодня?

— Мой глупый брат и его девушка заставили меня.

Доктор Сибилия кивнула, продолжая писать.

— Примечание для себя: брат и девушка брата — глупые. — Доктор Сибилия подняла глаза и улыбнулась. — Понятно. Так почему они заставили вас прийти? Должна быть какая-то причина, верно? Кроме того, что они глупые.

Я поднял руку с подлокотника кресла и жестом изобразил пожимание плечами.

— Я не знаю. Они думают, что я в депрессии или что мне нужно что-то сделать с моими паническими атаками или… или что-то в этом роде.

— Хорошо, позвольте спросить вас: вы думаете, что вы в депрессии?

— Может быть.

Доктор Сибилия наклонила голову.

— И что заставляет вас так думать?

— Два года назад мои родители погибли в автокатастрофе, и я разговаривал с ними по телефону, когда это произошло, — сказал я неожиданно легко, по причинам, которые не мог точно определить. — Так что, не знаю. Думаю, это достаточно веская причина для депрессии.

В её глазах появилось глубокое сочувствие.

— Мне очень жаль это слышать, Чарли.

Я опустил взгляд на свои беспокойные руки и сглотнул, чувствуя, как в горле поднимается волна эмоций. Я не позволил себе говорить, боясь расплакаться перед ней. Просто приподнял плечо в жалком подобии пожатия, как будто смерть родителей не имела значения — но это было не так, и психолог, казалось, это понимала.

— И я должна согласиться, — продолжила она мягко. — Это действительно веская причина для депрессии.

Я кивнул, покусывая нижнюю губу, ожидая, пока комок в горле опустится туда, откуда пришёл.

— Знаете, Чарли, я понимаю, что мы только познакомились, но хочу, чтобы вы знали: здесь вы в безопасности и можете делать или говорить всё, что хотите. Я не буду осуждать вас, если вы захотите плакать, кричать или избить до полусмерти это очень, очень уродливое кресло, на котором сидите.

Комок постепенно начал ослабевать, я издал почти беззвучный смешок и кивнул.

— Круто. Хорошо. А теперь почему бы вам не рассказать мне немного о ваших панических атаках? Когда они начались?

Как только я начал чувствовать себя комфортно, я снова напрягся. Хотя казалось, что прошла целая жизнь, я помнил тот раз, когда мама водила меня к врачу — тому старому мужчине, похожему на дедушку с усами.

Он считал меня сумасшедшим.

Даже сейчас я отчётливо помнил слово «психопат», хотя не мог вспомнить, в каком контексте.

Доктор Сибилия наклонила голову и посмотрела на меня с беспокойством.

— Что не так? Есть что-то, что вы хотели бы мне рассказать? Или, может быть, вы бы предпочли поговорить о чём-то другом? Сейчас мы только знакомимся. Вы можете сказать или…

— Нет, — ответил я резко.

— Хорошо, — ответила она так же дружелюбно, как и раньше. — Можете ли вы сказать мне, что именно в обсуждении ваших панических атак заставило вас замкнуться сейчас?

Я начал ковырять свои джинсы. Они определённо были грязными. Что-то сухое и твёрдое прилипло к бедру, но я не мог заставить себя смущаться из-за этого.

— М-моя мама однажды водила меня к врачу, — произнёс я невнятно, но она, казалось, поняла и кивнула, побуждая меня продолжать. — Он считал меня сумасшедшим.

— И вы боитесь, что я тоже посчитаю вас сумасшедшим. Верно?

Я пожал плечами.

Доктор Сибилия положила планшет с ручкой на колени, а затем опустила локти на колени и скрестила руки.

— Чарли, я никогда не буду использовать это слово в своём кабинете. Вы понимаете? Я никогда не буду считать вас сумасшедшим.

Наши взгляды встретились, и я с вызовом спросил:

— А как насчёт слова «психопат»? Вам нравится такое определение?

— Так он называл вас?

Моё молчание было достаточным ответом, и доктор Сибилия покачала головой.

— Теперь я понимаю, почему ваша мама не хотела водить вас к другим врачам, — мягко произнесла доктор Сибилия. — И она была права, защищая вас. Но я тоже хочу вас защитить, Чарли, и обещаю, что никогда не заставлю вас чувствовать себя плохо из-за того, кто вы есть. Даю слово.

И тогда произошло самое удивительное.

Я поверил ей.

В тот момент я понял, что могу ей доверять, и кивнул, прежде чем рассказать всё, что мог, за те два часа, что у нас были. Я рассказал ей о своих панических атаках. Рассказал о тревоге в социальных ситуациях и о дурных предчувствиях в желудке, которые часто оказывались обоснованными.

И знаете что?

Доктор Сибилия не только слушала и верила мне, но и ни разу не назвала меня сумасшедшим.

* * *

После смерти наших родителей их полисы страхования жизни покрыли оставшуюся часть ипотеки на дом, оставив при этом значительную сумму, которую мы с Люком могли разделить между собой. Мы открыли отдельные банковские счета, чтобы распоряжаться деньгами по своему усмотрению — и я знаю, вы, вероятно, думаете, что один или оба из нас потратили всё на глупости, но это не так.

На тот момент мои деньги оставались нетронутыми, и вопреки распространённому мнению, Люк не был полным идиотом. Он понял раньше меня, что денег, полученных от родителей, не хватит навечно, поэтому принял очень зрелое и очень неожиданное решение уволиться с работы в пиццерии, пропустить выпускной в школе и пойти работать в автомастерскую отца Мелани.

Он начал с работы в офисе, занимаясь бумажной работой и наводил порядок в документах, параллельно учась в вечерней школе по специальности. Позже он перешёл к ремонту автомобилей. И теперь, два года спустя, Люк по-прежнему получал удовольствие от своей работы, даже если Фрэнк, отец Мелани, всё ещё не был в восторге от того, что его дочь жила с нами, а не с ним.

В любом случае, Люк зарабатывал в мастерской достаточно приличные деньги, но он экономил каждую копейку, стараясь извлечь максимум пользы из каждой. Из-за этого у нас почти никогда не было возможности делать легкомысленные вещи, такие как поход в ресторан, если только это не было каким-то особым случаем.

Но, похоже, Люк посчитал мой первый успешный день в терапии особым случаем, потому что после приёма мы заехали за Мелани на её работу в местную аптеку, а затем отправились в «Френдли» на редкий ужин вне дома.

Я как раз ел чизбургер, когда Люк под столом пнул меня по голени своим ботинком со стальным носком.

— Эй! — проворчал я и пнул его в ответ. — Какого чёрта, придурок? Больно же!

— Ты что, пнул его? — спросила Мелани, толкая Люка в плечо.

Люк проигнорировал наши протесты и жалобы, наклонился через стол и жестом подозвал меня ближе. Я закатил глаза и вздохнул, прежде чем наклониться к нему.

— Что? — прошипел я.

— Там, за тем столом, сидит девчонка...

Я обернулся через плечо, но Люк тут же снова пнул меня под столом.

— Да прекрати ты! Чёрт возьми, Люк, — простонал я, потирая место, на котором к концу вечера наверняка будет синяк.

— Ты не должен был оборачиваться, идиот, — резко прошептал Люк. — Она смотрит на тебя с тех пор, как мы вошли.

Я фыркнул и вернулся к своему ужину, скептически хмыкнув.

— Ага, конечно.

Голубые глаза Мелани метнулись к столику, о котором говорил Люк.

— О, нет. Ты ей определённо нравишься, — прошептала она дразнящим голосом, подталкивая моё запястье. — И знаешь что? Она похожа на твой тип.

— Точно, — согласился Люк, поднося соломинку с колой ко рту. — Как будто она весь день сосёт кровь у своих жертв, решая, какую рубашку надеть завтра — чёрную или ещё более чёрную.

Я не смог сдержать улыбку, которая неохотно расползлась по лицу, зная, что мои щёки заливает румянец. Мелани не стала бы врать. Может, она и переступала через некоторые границы в последнее время — принимая решения, которые не были её делом, даже если они были к лучшему — но она не лгала. Люк мог это сделать, чтобы подразнить меня и потом чувствовать себя виноватым, но не Мелани. А мысль о том, что девушка действительно смотрит на меня и, возможно, даже ей нравится то, что она видит…

Я не знал, как с этим справиться.

Раньше такого никогда не было.

— Ну?

Я поднял глаза от чизбургера и встретил насмешливый взгляд Люка.

— А?

Он недоверчиво посмотрел на Мелани.

— Не знаю, что делать с этим парнем.

Затем Люк снова посмотрел на меня и кивнул в сторону стола позади нас.

— Так ты поговоришь с ней или как?

Я открыл рот и начал отчаянно мотать головой.

— Что? Нет, я не буду с ней разговаривать.

Люк не выглядел удивлённым.

— Серьёзно?

— Это было бы странно! — Я посмотрел на Мелани, взглядом умоляя её поддержать меня. — Правда?

Но она, похоже, не была согласна.

— Ну, не знаю. Было бы одно дело, если бы она не проявляла интереса, но… — Мелани беспомощно пожала плечами, быстро переводя взгляд на другой столик и обратно. — Мне кажется, девушка действительно заинтересована, Чарли.

— О боже, — простонал я, отбрасывая бургер и запуская руки в волосы. — Я не могу просто… поговорить с ней. Что я вообще скажу? Я не...

С нетерпеливым стоном Люк откусил здоровенный кусок от своего сэндвича, а потом положил его обратно на тарелку. Затем встал и направился в сторону другого столика, прежде чем я успел закончить фразу.

— Куда ты идёшь? — прошипел я, поворачиваясь на стуле, чтобы посмотреть на его широкую спину. — Люк! Что ты…

Мой старший брат остановился, и тут я увидел её. Девушку примерно моего возраста, с блестящими чёрными волосами, заплетёнными в длинную косу, ниспадающую на плечо. На ней были чёрный свитер, чёрные джинсы и чёрные ботинки. Её глаза были густо обведены чёрным, а губы окрашены в мертвенно-бледный оттенок.

Мелани была права: она была в моём вкусе. И чертовски милая.

— Простите. Не хочу беспокоить вас, но меня зовут Люк Корбин, — произнёс мой брат, приложив руку к груди, а затем протянув её в сторону нашего столика. — Я не мог не заметить, что вы смотрели на моего странного младшего брата Чарли, и поскольку он слишком застенчив, чтобы что-то сказать сам, я здесь, чтобы спросить, как вас зовут и не хотели бы вы дать ему свой номер телефона.

Её глаза выражали такое же удивление, как и мои. Затем девушка посмотрела на меня. Моё сердце бешено колотилось, пытаясь выпрыгнуть из груди и подняться к горлу. Я несколько раз сглотнул, прежде чем отвернуться в ужасе и полном смущении, и посмотрел через стол на Мелани.

— Я ненавижу его, — прошептал я, и какого хрена мой голос так дрожал?

Мелани виновато улыбнулась, но в её глазах также светилось волнение. Она нашла это забавным. Нашла это очаровательным. Но, боже правый, я был так унижен и напуган. И зачем вообще девушке давать мне свой номер? Она, наверное, вернётся к своим друзьям и будет смеяться над неудачником из «Френдли» в футболке «Type O Negative». Может быть, они найдут номер нашего дома и несколько раз позвонят с розыгрышами, придумают какой-нибудь нелепый план, по которому будут мучить меня некоторое время обещаниями свиданий и долгих прогулок по пляжу или чем-то в этом роде, а потом забудут обо мне.

Девчонки не хотят таких парней, как я; им нравятся парни вроде моего брата. Уверенные в себе. Крутые. Симпатичные. Я не был ни одним из них. Я был одиночкой с альбомом для рисования, грязными джинсами и новеньким психотерапевтом, которая, по-видимому, не считала меня психом.

«Какая удача».

Спустя мгновение Люк вернулся к столу и положил салфетку передо мной.

— Её зовут Аманда, и это её номер. Говорит, чтобы ты позвонил завтра вечером, когда она не будет на работе.

Я уставился на салфетку и на каракули на ней. Почерк был игривым и аккуратным, намного лучше моего, а первую букву своего имени она написала в виде звёздочки. Что-то сжалось в груди, что-то похожее на волнение, и я почувствовал те самые приятные нервы, которые возникают, когда собираешься сделать то, о чём всегда мечтал.

Люк откинулся на спинку стула напротив меня, поднёс сэндвич ко рту, продолжая ужин.

— О, и, эй, Чарли?

— А? — Я поднял взгляд, ошеломлённый и сбитый с толку.

— Не за что, — сказал Люк с ухмылкой и подмигнул, а затем откусил кусок.