Перри встал на колени, воткнул острие стилоса в земляной пол и начал писать, вернее процарапывать буквы глубокими линиями.

ПРИВЕТ, ПЕРРИ, – написал он. Добавил имена мамы, папы и сестры и с нетерпением поднял голову.

В маленькой комнате мерцал мягкий свет масляной лампы, а на кровати прямо перед ним по-прежнему спал Марковий.

Ничего не вышло!

Ещё крепче сжав стилос в руке, Перри наклонился ближе к полу. Думай! – сказал он себе. – Это были не те слова.

КОМПЬЮТЕР, – попробовал он. – ТЕЛЕФОН, ИНТЕРНЕТ, АВТОМОБИЛЬ, МИКРОВОЛНОВКА… Каждый раз, нацарапав новое слово, он поднимал взгляд, и каждый раз ничего не менялось.

Перри уже начал злиться. ТЕЛЕВИЗОР, – написал он. – ЭЛЕКТРИЧЕСТВО, ХОЛОДИЛЬНИК, БАБУШКА, ДЕДУШКА. – Он перечислил имена всех своих друзей, названия футбольных команд… но ничего не помогло.

И тут он услышал, как один из пекарей крикнул: «Спокойной ночи! Добрых снов!» Услышал мягкий стук туфель на кожаной подошве, приближающихся к двери в спальню.

Перри быстро оттащил коврик вглубь комнаты, спрятал под него стилос, улёгся и закрыл глаза.

И очень вовремя.

Он услышал, как скрипнула дверь. Шаги по земляному полу. Журчание струйки, направленной в глиняную миску. Это старик-пекарь воспользовался ночным горшком.

Даже сквозь закрытые веки Перри почувствовал, что в комнате стало темнее.

Должно быть, Поппиллий погасил лампу, – подумал он.

Потом послышался скрип кровати, и почти сразу – глубокий размеренный храп.

Перри осторожно приоткрыл глаза. В комнате царила кромешная тьма.

Получается, он застрял здесь на всю ночь!

Мне не хватило всего минутки, – с досадой подумал он.

Он перевернулся на бок и уставился в темноту, решая, какие слова он напишет с утра, как только появится возможность.

Может быть, перечислит все вещи у себя в комнате или… он уже пробовал МАМА и ПАПА? Перри не помнил.

Будь я сейчас дома, – подумал он, – папа пришёл бы ко мне перед сном, и мы с ним обсудили бы футбол. А мама… – Перри судорожно сглотнул. – Мама вошла бы к нам и сказала, что уже пора спать. И поцеловала бы меня на ночь…

На глаза навернулись горячие слёзы, и Перри поспешно перевернулся на спину.

Лучше подумай о другом, – велел он себе.

Он слегка улыбнулся, представив, как будет рассказывать о сегодняшнем дне своей семье. Они ни за что не поверят, что он по-настоящему побывал в Древнем Риме, но он всё равно им расскажет: о комковатой и склизкой ячменной каше, о гаруме, который ужасно вонючий, о глиняных лампах, похожих на заварочные чайники.

О Марковии, который украдкой подбрасывал гусениц в кубок хозяйской дочке, и о самой этой дочке, почти одиннадцатилетней Валентии, за которую всё делает нянька…

И всё же Валентия не такая уж и заносчивая хозяйская дочка, – решил Перри, вспомнив, как она звонко смеялась и как искренне расстроилась, когда Габрина на него нарычала…

Валентия… Где он раньше мог слышать это имя?

Перри закрыл глаза и пытался представить, что он лежит дома, в мягкой постели, а не на холодном и жёстком коврике на полу.

Валентия, – подумал он, засыпая. – Красивое имя. Может быть, из какой-нибудь песни.

И тут его глаза широко распахнулись. Он вспомнил, где уже встречал это имя. Второе имя на каменном гробе в музее. Имя девочки, которая умерла, когда ей было одиннадцать лет, два месяца и один день. Камилла Валентия.

Но…

Он резко сел, выпрямив спину. Валентия сказала, что ей почти одиннадцать. И если это она… та девочка из гроба… значит, она совсем скоро умрёт!

Нет, вряд ли это она, – сказал он себе. – В Древнем Риме наверняка были сотни Валентий. Это какая-то другая Валентия. Если бы её звали Камилла Валентия, то все называли бы её Камиллой. По первому имени.

Перри лёг и снова закрыл глаза. На этот раз он уснул почти сразу.