– Как ты могла, Мел? – всхлипывая, твердил Том. – Как ты могла?

– Я ни за что не допустила бы, чтобы Чжиган улетел в одиночестве, – ответила она, плача так тихо, чтобы не было слышно по радиосвязи.

Она гордилась, что ради коллег сохраняет видимость спокойствия.

– Разумеется, ты не хотела, чтобы домой вернулся только китаец, – усмехнулся тайконавт.

Пусть он и не проявил никаких сантиментов, сама его шутка – такое несвойственное для Чжигана явление – стала чем-то вроде последнего штриха, дополнившего картину мироздания. Второй пилот тоже понимал, что ей не спастись, и не стал ее попусту обнадеживать.

Все знали: она пропала. И – вот парадокс! – Мелоди нашла в этом факте своего рода избавление. Она и не думала, что под гнетом фатализма и тоски сможет наконец-то расслабиться. Где-то наверху ее друг и коллега взбирался по органической трубе, соединявшей оболочку Серенити с легким, в котором сидела Мелоди. Учитывая фибриллы, она так и не придумала, для чего еще могло служить это место, хотя мышечные сокращения стен не походили на ритмичные. Ей хотелось верить, что подъем с помощью скальных крюков дается Тому все легче, ведь ближе к поверхности центробежная сила служила хорошим подспорьем.

– По крайней мере, я теперь отдохну, – сказала Мелоди.

– Отдохнешь? – воскликнул Том. – Да ты подвиг совершила, черт тебя дери! Никогда тебе этого не прощу!

– У тебя семья. К тому же ты врач. Ты продолжишь спасать жизни. Почему бы и мне не погеройствовать один разок? А еще я тебе солгала. В моей кислородной системе утечка, и я все равно не продержалась бы дольше двух часов. Так что у тебя в любом случае больше шансов. Видишь, я приняла сугубо рациональное решение. Если тебя это утешит.

– Не утешит, но все равно огромное тебе спасибо. От всего сердца.

– Ты бы сделал для меня то же самое, так что пришлось тебя опередить.

– Том, я подготовил шлюз. Пойду тебя вытаскивать, – сказал Чжиган.

– Спасибо. Я скоро доберусь до первой камеры. В трубе много жидкости, но я не утону. – Прокашлявшись, Том спросил: – У тебя кислорода на два часа, Мел?

– Может, даже на три. Пульс довольно редкий, и, скорее всего, замедлен метаболизм. Так что еще пару-тройку часов я с удовольствием послушаю, как вы болтаете в кабине «Пангеи».

При этой мысли у нее потеплело на душе, а губы невольно растянулись в улыбке. Она знала, что поступила правильно, и ни о чем не жалела. Это чувство, одно из самых приятных за долгое время, не имело ничего общего с сомнениями, которые сопровождали ее долгие годы.

– Метаболизм, говоришь? – усмехнулся Том и внезапно умолк.

– Что случилось? – в унисон с Чжиганом воскликнула Мелоди и добавила: – Все в порядке?

– Это ответ! – выпалил Том.

– Какой ответ?

– Замедленный метаболизм! Мел, та штука – это и правда чертов мозг, и он наверняка работает примерно как наш! Сама подумай!

– Что-то я не понимаю, – пробормотала она, ошарашенная внезапным энтузиазмом коллеги.

– Какой фактор ограничивает межзвездные путешествия? – бодрым профессорским тоном поинтересовался Том.

– Радиация, топливо и его масса, продовольствие, психическое состояние… – начала перечислять Мелоди.

– Время! – перебил он. – Ключевой фактор – время! Радиация становится опасной из-за времени воздействия. Еда со временем заканчивается. Чем дольше длится фаза тяги, тем больше нужно топлива и рабочей массы, что утяжеляет космический аппарат, а это, в свою очередь, требует добавочного топлива и рабочей массы. Чем дольше продолжается путь, тем тяжелее экипажу в психологическом плане из-за однообразного быта и замкнутого пространства. Время ставит крест на межзвездных путешествиях, – заключил Том и воскликнул: – А теперь представь, что мы – поденки, а Серенити – человек!

Мелоди помолчала, обдумывая эту гипотезу.

– Хочешь сказать, Серенити живет невероятно долго? Пожалуй, такое возможно.

– У долгожителей среди животных самый медленный метаболизм. У карликовой бурозубки[101] сердце бьется с частотой тысяча двести раз в минуту – это самый быстрый пульс среди млекопитающих. Бурозубки редко живут дольше года. Человеческое сердце производит от шестидесяти до восьмидесяти ударов в минуту, и мы доживаем до восьмидесяти – девяноста. А гренландские акулы, пульс у которых около пятнадцати ударов в минуту, живут до четырехсот лет! Существа с пониженным обменом веществ медленнее пожирают сами себя.

– Должно быть, Серенити невероятно много лет, – заключила Мелоди, – учитывая межзвездные путешествия. А значит, следуя обратной логике… точнее, био-логике – уж прости за каламбур, – у Серенити феноменально медленный обмен веществ!

– Тоннель, куда мы проникли изначально, может быть главной артерией, в которую раз в одиннадцать минут поступает кровь. – Судя по голосу, Том едва сдерживал нахлынувшие эмоции. – Как устроена дыхательная система, понятия не имею, а вот мозг ты хорошо рассмотрела. Вспыхивающие нейроны! Мы думали, что это невозможно, слишком уж медленно идет сигнал, однако все дело в нашем восприятии времени. Для мухи, воспринимающей по двести кадров в секунду, мы, люди, должно быть, выглядим гигантами, которые все делают невероятно медленно – даже бегают. А для нас, с нашими жалкими восемнадцатью кадрами в секунду, муха – это мелкое суетливое существо, что без устали мечется по комнате. Но это лишь иллюзия, вызванная тем, как медленно мы обрабатываем визуальную информацию. Вспомнить хотя бы первые фильмы, созданные в девятнадцатом веке…

– Хочешь сказать, для Серенити мы слишком быстрые и поэтому контакт невозможен? – вмешался Чжиган, озвучив вопрос, который вертелся у Мелоди на языке.

– Именно. В глазах Серенити мы – мухи, севшие на ладонь. Возможно, нас разглядели только сейчас и хотят получше изучить – или прихлопнуть. А мы уже улетаем, полагая, что нас не заметили. – Том усмехнулся. – И почему я не сообразил раньше?

– Возможно, потому, что рядом постоянно кто-то умирал и мы застряли в самом жутком месте во всей Солнечной системе? – Мелоди внезапно вскочила. – Сны! Как ты их там называл?

– Застывшие моменты в космосе, – едва ли не с трепетом произнес Том.

– Точно! Каждый сон длился долго, но, по ощущениям, занимал долю секунды. Поэтому я никак не могла осмыслить увиденное. Хотя именно сны были связующим звеном.

– Думаешь, это действительно попытки с нами пообщаться?

– Да. Мы рассматривали лишь сухие научные методы, но что, если существует нематериальный способ передачи информации, который не подвержен влиянию космоса и в разы быстрее наших? Должно быть, создатели Серенити обгоняют нас в техническом плане… И это еще мягко сказано. – Она тряхнула головой. – Чтобы создать нечто подобное, надо опережать нас на порядок. Поэтому логично, что пришельцы снабдили свое творение более эффективными средствами связи, чтобы обмениваться с ним данными.

– Если ты права, нас кое-что роднит с инопланетянами, – сделал вывод Чжиган. – Это способность видеть сны.

– И не только, – добавил Том. – Похоже, мозг – распространенный у них инструмент обработки информации в биоалгоритмических системах, как и у нас на Земле.

– Я попытаюсь узнать больше, – заявила Мелоди.

– Каким образом?

– Погружусь в сон и на этот раз выясню, что там происходит.

– Боюсь, наших стандартных восьми часов сна не хватает, чтобы осознать даже единственную мысль Серенити. В этом и загвоздка, разве нет? Именно поэтому все наши попытки общения провалились. Видимо, единственный режим, в котором Серенити может отправлять и получать информацию, – это во сне, а нам этот способ не подходит из-за того, что мы – всего лишь мухи на ладони. Наши временны́е горизонты попросту не совпадают.

– Я так ужасно устала, что проспала бы целую вечность.

– Но у тебя заканчивается кислород – даже несмотря на твой знаменитый метаболизм.

– Верно. – Мелоди с улыбкой поднялась на ноги. – Но попробовать стоит.

– Нет, это слишком опасно…

– Ты говоришь это человеку, которому осталось жить два часа?