Открыв глаза, Мелоди увидела сидящего рядом Тома, который отнял кислородную маску от ее лица и улыбнулся. В этой безрадостной улыбке читалось лишь облегчение.

Он ласково сжал ее плечо.

– С возвращением.

Она попыталась сказать «спасибо», но исторгла какое-то карканье, как старая ворона.

– Сейчас. – Немецкий астронавт поднес к ее губам питьевую трубку. – Только не спеши. Не дай бог захлебнешься. У меня еще ни разу не умирали пациенты, и надеюсь, так и продолжится.

Мелоди сделала глоток, и жидкость потекла по ее горлу как божественный нектар. Утолив жажду, она кивнула, и Том убрал трубку.

– У тебя всего год врачебной практики, – хриплым голосом заметила она.

– Отсюда и высокий процент выживаемости, – пошутил он, хотя в глазах мелькнула грусть.

Габриэлла.

– Долго я была без сознания?

– Пять минут. И еще минут пятнадцать приходила в себя.

– Габриэлла…

– Ты ничем не могла ей помочь, – отчеканил Том.

– Мне так жаль…

– Знаю. Должно быть, первый микрометеорит пробил ей левый желудочек, сердечную перегородку, предсердно-желудочковый узел, правый желудочек и синоатриальный узел, а затем вышел из-под правой ключицы. Похоже, она умерла очень быстро, поскольку проведение возбуждения по нервным и мышечным волокнам прекратилось мгновенно, а значит, и сердцебиение. Второй метеорит прошил систему жизнеобеспечения у нее за спиной и нагрудный компьютер, отчего отключились ботинки. А третий попал в шлем.

Том говорил с интонацией робота, словно судмедэксперт, рапортующий начальству. Мелоди знала, в чем причина. Рационализация помогала подавить чувства.

– Моя ступня…

– Не волнуйся. Дырочка меньше двух миллиметров. Мне даже не пришлось накладывать шов. При ходьбе будет немного побаливать, но легкий анальгетик должен помочь.

– Это Хонбо меня вытащила?

– Да. Хотя бóльшую часть пути ты проделала сама. По ее словам, оставалось метра три, не больше.

– Где она? – Мелоди приподнялась.

– Я уже сообщил ей, что ты пришла в себя.

– Можно мне встать?

– Конечно. Сама почувствуешь, если еще не время.

«Мне надо отчитаться перед Хьюстоном», – промелькнуло у нее в голове и тут же сорвалось с языка. Она тоже предпочла эмоциям рассудочные действия.

Том успокоил ее взмахом ладони.

– Чжиган уже обо всем доложил.

Немного помолчав, он заговорил вновь, на этот раз чуть тише:

– А мы ведь с ней вместе проходили испытания на астронавтов. Больше десяти лет назад. Ей не нравилось красное вино, но какая итальянка в этом признается? На нашем первом свидании она тайком потягивала виноградный сок. – Он задумчиво улыбнулся.

– Я и не знала, что вы с ней…

– Знала.

– Только то, что вы вместе провели ночь перед запуском.

– Все было непросто… Кстати, ты в курсе, что она родом из Южного Тироля?

Мелоди молча кивнула и взглядом попросила: «Продолжай». Она немного знала о Габриэлле – лишь то, как легко она щелкала задачки на логику, как держала шуруповерт левой рукой, как тихонько похрапывала во сне… Ничтожно мало, если речь о коллеге, погибшей на твоих глазах.

– Я частенько ее поддразнивал, называя итальянкой, – печально улыбнулся Том. – Ее это бесило.

– Но она же из Италии.

– Южные тирольцы не любят, когда их так называют. Хотя и живут на территории Италии, в культурном плане они ближе к австрийцам. Исторически они выходцы из австрийских земель. Говорят по-немецки, у них немецкие и ладинские[70] дорожные знаки, своя архитектура и кухня.

– Как необычно, – заметила Мелоди.

– Типичная Европа, – пожал плечами Том.

Улыбки не получилось, и он отвернулся, прикрыв глаза ладонью. Мелоди села, аккуратно свесив ноги с кушетки. Ее левую ступню обхватывал мягкий ортез.

– Ты очнулась! – В дверях лазарета – одной из секций лаборатории – появилась Хонбо.

Мелоди осторожно встала, не нагружая правую ногу, и крепко обняла китайскую коллегу, которая сперва напряженно застыла. Видимо, не привыкла к таким интимным дружеским жестам.

– Спасибо тебе, Хонбо.

– Не стоит, – пробормотала китаянка, когда они разомкнули объятия. – Любой на моем месте поступил бы так же.

Даже спустя годы работы бок о бок Мелоди порой казалось, что Хонбо – наполовину робот и программа не позволяет ее человеческой части проявлять эмоции, о которых говорят лишь глаза.

– Пойду проверю, как остальные, – сказал Том, еще раз посмотрел на женщин, а затем спустился по лестнице, заключенной в одну из штанг жилого модуля.

Мелоди заметила, что взгляд Хонбо метнулся к видеокамере над раковиной.

– Это большая честь – оказаться вам полезной, коммандер, – произнесла китаянка чуть громче необходимого и широко улыбнулась. – Я была рада исполнить свой долг.

– Спасибо. Ты отличный тайконавт, Хонбо. Китай может тобой гордиться.

Когда Хонбо кивнула и повернулась, чтобы уйти, Мелоди громко сказала:

– Хьюстон! Мне нужно отдохнуть.

– Это Бернард, – послышалось после тридцатисекундной задержки.

– Можно мне немного побыть одной? После всего, что случилось… Думаю, нескольких минут хватит. Уверена, зрители поймут. К тому же опасность уже миновала.

– Без проблем, Мел. Мы на час отключим камеры в лаборатории. Аварийная связь останется.

– Спасибо, Бернард.

– Поправляйся, – чуть дрогнувшим голосом отозвался он.

– Хонбо! – Мелоди проковыляла к камере и повесила на нее один из пустых хирургических лотков.

Хонбо зависла, как обезьянка, держась за перекладины лестницы.

– В чем дело?

Мелоди взмахом руки попросила коллегу вернуться, и китаянка, немного помедлив, послушалась. Она с подозрением взглянула на закрытую камеру.

– Сейчас нас никто не слышит.

– М-м… – Хонбо явно забеспокоилась, даже вздрогнула.

– Я хочу как следует тебя поблагодарить. Не на публику. – Мелоди шагнула к коллеге и посмотрела ей в глаза.

На этот раз Хонбо не отвела взгляд.

– Я правда считаю, что любой поступил бы так же. Я не сделала ничего особенного.

– Еще как сделала! Ты меня вытащила, а это очень непросто, – возразила Мелоди.

– Хорошо. – Ее коллега выдохнула, как паровой котел, которому нужно сбросить лишнее давление. – Если честно, я по-настоящему испугалась.

– Я тоже.

– Габриэлла умерла так быстро, что я не хотела в это верить. Но в трудных ситуациях не думаешь, а действуешь. Теперь мне кажется, что я попала в дурной сон.

Мелоди с грустью кивнула. Ей пришлось откашляться, чтобы ответить.

– Знаю, – сказала она, не обращая внимания на слезы. – На нас многие надеются, и от этого только труднее.

– Да. – Хонбо покосилась на камеру, помолчала немного, а затем пожала плечами. – Хотя другой жизни я и не знаю.

– Ты про постоянное наблюдение? – осторожно уточнила Мелоди, опасаясь, что перешла культурную черту, затронув политическую тему.

– Ага. Мы с детства в таких условиях, понимаешь? Это… непросто.

– Я знаю о вашей стране только из наших новостей, а журналисты и политики навязывают свои представления. Поэтому многие американцы считают, что Китай – это огромный муравейник, эдакая фабрика зла.

Хонбо усмехнулась.

– Я с самого начала почувствовала, что в Америке не понимают наших взглядов. Китайцы разбросаны по всему миру, но в какой бы стране мы ни жили, мы всегда называем себя китайцами. Наверное, все дело в нашем языке и культуре, которым тысячи лет. Поэтому мы так сплочены.

– И компартия тут ни при чем?

– Это лишь способ выразить наше единство и стремление вперед не только ради себя, но и ради всей страны. Должно быть, эта философия для вас так же чужда, как для нас – ваш фанатичный индивидуализм. Многие китайцы считают вас эгоистами.

– Понимаю, – сказала Мелоди, хотя сама не знала, так ли это. – Но неужели в процессе вы не теряете себя?

– А вы в процессе не теряете свое национальное единство?

– Думаю, у нас ничья.

Какое-то время коллеги молчали. Гул лабораторного оборудования усилился.

Первой заговорила Хонбо:

– Я на расстоянии дюжины земных диаметров от Китая и все равно волнуюсь о том, что сказать и как это воспримут дома.

– Как воспримет партия?

– Да. И народ. Мы всю жизнь словно взвешиваем каждый поступок на гигантских весах. Я так к этому привыкла, что даже не могу… выразить, что чувствую по поводу Габриэллы. – Всхлипнув, Хонбо с грустной улыбкой добавила: – Что происходит в подвале, там и остается.

– Так у вас в Китае говорят?

– Ага. – Хонбо внезапно подошла к Мел вплотную и заключила в объятия. – Я рада, что ты снова с нами.

Не успела Мелоди отреагировать, а китаянка уже устремилась к лестнице.

Мелоди долго смотрела ей вслед, будто бы ловя ускользающую картинку на сетчатке, и внезапно поняла, что именно чувствует гражданин Китая – или тайконавт. Почти то же самое, что и она сейчас. На протяжении всей миссии за ней следят миллиарды глаз, не говоря уже о Центре управления полетами, ее высшем начальстве. Эта экспедиция так важна и так дорого стоит, что за каждым шагом астронавтов наблюдают и уединиться практически негде. Как лучшие из лучших в глазах публики, они должны выкладываться по полной. Им никак нельзя терять товарищей или давать волю слезам.

«Веди себя естественно, вот и все», – посоветовала ей пресс-секретарь NASA Дикси Уолтерс, когда агентство приняло решение вести прямые трансляции с космического корабля, чтобы примирить общественность с огромными тратами на проект. Сейчас Мелоди влепила бы этой женщине пощечину. От астронавтов ждали супергеройских поступков, что не имело ничего общего с «естественностью».

Это дополнительное бремя только усиливало тоску по Габриэлле. Даже несмотря на то, что в космос брали психологически устойчивых людей, все ходили подавленные. Никто не говорил о случившемся, если не вынуждали обстоятельства. К примеру, Тому велели составить медицинский отчет о причинах смерти Габриэллы, а Селена, как второй врач, заверила и подписала документ. Доклад состоял из предположений, которые по большей части базировались на воспоминаниях Мелоди.

Ей пришлось добавить к отчету о выходе в открытый космос детальный рассказ о том, как она пережила смерть коллеги. Это лишь укоренило в ее памяти сюрреалистичные сцены в межзвездной тьме, хотя, с другой стороны, процесс записи в какой-то мере освобождал, словно она говорила с кем-то по душам. Жаль, что в экспедицию не взяли психолога.

По утрам за завтраком команда планировала задачи на день. За шесть месяцев полета астронавтам предстояло проводить исследования для разных университетов и других спонсоров миссии, чтобы те извлекли максимальную выгоду из потраченных средств, для военных ведомств каждой из стран-участниц, а также для фармацевтических компаний, которые хотели всесторонне испытать препараты, в том числе и в условиях микрогравитации. Выигрывали все стороны: астронавты, запертые в рассекавшей вакуум консервной банке, не скучали без дела, а спонсоры получали что-то в обмен на помощь в организации полета.

В полдень экипаж обсуждал результаты исследований, предстоящие интервью и отчеты о проделанной работе. К вечеру астронавты разговаривали все меньше. Коротко обсудив планы на грядущий день, они забирались в свои капсулы для сна – единственное место, где их никто не видел и не слышал. Там лишь продолжалось наблюдение за их жизненными показателями.

Спустя неделю вялой, вымученной работы Мелоди получила запрос на приватный звонок из офиса Джима. Она попросила Чжигана провести полуденное совещание, а сама уселась в наушниках перед монитором в лаборатории.

Джим выглядел старше, чем во время их последнего свидания перед запуском. Четко обозначились мешки под глазами, раньше едва заметные, волосы отросли и как будто поредели.

– Здравствуй, Мел, – спокойно произнес Джим, хотя глаза выдавали, как он соскучился.

– Здравствуй, Джим. – Она тепло ему улыбнулась, не переживая о том, как это трактуют в Агентстве национальной безопасности. Ее огорчило, насколько измотанным выглядит собеседник. – Что-то стряслось?

– Последние недели весь мир только и говорит, что о гибели Габриэллы. В Европейском космическом агентстве спорят, была ли она самым подходящим кандидатом для выхода в открытый космос.

– Как обычно, – фыркнула Мелоди. – Как только что-то идет не так, начинают искать виновных, словно кому-то от этого легче. Габриэллу убили микрометеориты! Это могло случиться с каждым!

– Знаю, но Европейское агентство вложило больше денег, чем страны-участницы могли себе позволить. Во всяком случае, так говорят.

– Опять весь шум из-за денег.

– Деньги правят миром, – горько заметил Джим.

– И что они намерены делать? Отозвать нас на Землю? – Она откинулась на спинку стула. – Пусть сначала подучат физику и поймут, что это невозможно.

– Это ясно всем, в том числе и нашим европейским коллегам, однако они, как и мы, уповают на благосклонность политиков. Отличие лишь в том, что им приходится вести переговоры не с одним правительством, а с двадцатью двумя.

– Я все еще не понимаю, что это значит для нашей миссии.

– Пока ничего. Кроме разногласий между спонсорами, а это NASA, Европейское космическое агентство, Китайское космическое управление плюс наши младшие партнеры – Канада, Япония и Объединенные Арабские Эмираты. Так что приготовься, что твои коллеги станут чаще общаться с глазу на глаз, а совместных трансляций станет меньше, – мрачно подытожил Джим.

– Издеваешься? – Мелоди наклонилась к экрану, словно подчеркивая сказанное. – Если мы отгородимся от публики, проблем станет еще больше. Миссия начнет вызывать подозрения, а это отпугнет от нас политиков. Мы ведь с самого начала знали, что наша экспедиция во многом зависит от чужой поддержки. Главная сложность в том, что от нас не ожидали никаких происшествий…

– Я бы назвал это не происшествием, а катастрофой.

– Согласна. Тогда убеди их, что… – Мелоди сама не знала, как продолжить.

– Я все понимаю, Мел, – произнес Джим после задержки в полминуты. – Поэтому я с тобой и связался. Мне нужна твоя помощь.

– Какая?

– Поговори с командой, расскажи, что стоит на кону и почему так важно сплотиться. Для множества людей вы по-прежнему супергерои.

– Скорее уж звезды реалити-шоу в космическом антураже, – едко заметила она и тут же себя одернула. – Прости.

Джим, похоже, не обратил внимания и продолжил говорить. Мелоди боялась вообразить, под каким давлением он находится.

– Следующий ход за европейцами. Они, разумеется, не хотят выходить из игры и продолжат заботиться о Томе. Не представляю, чтобы они бросили его на произвол судьбы, похоронив тем самым свое агентство. Но если европейцы дрогнут, пошатнется и весь наш союз трех космических организаций. Такого мы допустить не можем, поскольку это повлияет на ваш коллектив.

Лишь спустя мгновение Мелоди поняла, о чем толкует Джим: политические споры могут начаться и на борту «Пангеи». Вначале сама эта мысль показалась ей нелепой. В конце концов, десятки лет существования МКС доказали, что даже с русскими легко поладить, потому что астронавтов не заботят дрязги земных политиканов.

Хонбо. Мелоди вспомнила ее слова о Китае и поежилась. Неужели для тайконавтов интересы страны и партии действительно важнее, чем контакт с инопланетным объектом?

– Я тебя поняла, – хрипло сказала она.

– Хорошо, – кивнул Джим. – Может, я сгущаю краски, но тебе лучше подготовиться к любым раскладам.

– Спасибо. Мы справимся.

– Обязательно.

Они молча поглядели друг на друга через линзы камер, разделенные миллионами миль. Джим, судя по глазам, хотел сказать что-то еще и протянул руку. Мелоди решила, что он хочет коснуться объектива и таким образом дотронуться до нее, однако он всего лишь выключил камеру. Экран почернел, и Мелоди осталась одна среди гудящей аппаратуры и серверов.

Она долго сидела молча, а затем нехотя встала и потянулась – не потому, что затекли мышцы, а чтобы еще немного побыть одной. С каждой перекладиной лестницы гравитация слабела, и карабкаться – или толкать себя – становилось все легче. Едва заметный прилив дурноты возвестил о начавшейся невесомости. Центральный коридор, заодно выполнявший роль столовой и комнаты отдыха, пустовал. Мелоди взглянула на запястье и вздохнула.

По графику ей полагалось лечь спать час назад.

Интересно, сколько миллионов или даже миллиардов человек наблюдали, как она задумчиво буравит взглядом стену лаборатории?

Она быстро почистила зубы, сплюнула облачко пены в сливное отверстие рециркулирующего устройства, а затем устроилась в капсуле для сна, где хватало места лишь для нескольких фотографий, древнего айпода и спального мешка. Сон окутал Мелоди мгновенно, но она успела еще раз подумать о словах Джима.

И его задумчивом, печальном лице.