– Кто там? – спрашивает Девятая Матерь. Она снова на верху лестницы, наклоняет голову набок, ухом к небодвери.

Из-за изъеденной морем древесины доносится приглушённый звук, но его уносит ветер. Она, должно быть, не слышит, потому что принимается открывать заедающие от старости замки. Ветер вырывает небодверь у неё из рук. Подбираю юбку, поднимаясь с грязной брусчатки. Пытаюсь разглядеть, что там за небодверью, но вижу лишь тёмно-синее мрачнеющее небо.

– Кто там? – повторяет Девятая Матерь.

На этот раз ей отвечает мальчишеский голос – различаю его слова, если как следует прислушаться. Умение слушать – одно из тех, которым мы обучаемся в обители, – причём слушать не только ушами, а всем телом. Самими костями.

– Блай, – говорит мальчик. – Меня зовут Блай.

Нога Девятой Матери соскальзывает, и я уже думаю, что она упадёт назад себя, врежется в Зубной Ряд, сплющиваясь и хрустя. Но она вновь соединяет конечности, хватаясь за лестницу.

– Говорят, создавать из музыки золото всё равно что целовать облака, – продолжает мальчик. – Это слова Первого Короля. Но уверен, вы и сами знаете, Девятая Матерь. Обязательства соблюдаются перед морем и королями. Меня зовут…

– Я знаю, – говорит Девятая Матерь побеждённым голосом. – Тебя зовут Блай.

Не понимаю, почему она его слушает. Она слушает только тех, чьи слова – писаный закон. Только тех, кто даёт нам пищу в обмен на мерцание. Но она смотрит в проём небодвери так, будто над тем навис призрак. Призрак Девятого Короля.

Жду. Подумываю снова опуститься на колени, но хочу быть готова к встрече с незваным гостем – если, конечно, Девятая Матерь его впустит. По-прежнему не вижу лица. Ветер за стенами обители завывает и свистит, ударяясь о камень.

Девятая Матерь слезает обратно на землю.

– Пожалуйста, проходи, – приглашает она.

Мальчик спускается к Зубному Ряду, ступенька за ступенькой, по скрипучей лестнице.

Зажжённые осколки умолкамня освещают его лицо снизу – смуглая кожа и поджатые губы. Голову украшают чёрные кудри. Глаза карие.

Как у меня.

Как глаз владеющего по ту сторону стены. Того, кто слышал моё пение. Не может быть, что это он. Но это так. Это так.

«Молчи, Дельферния».

Ветер снова подхватывает дверь и захлопывает её над головой мальчика. Тот вздрагивает, но продолжает спускаться. А затем мы, все трое, оказываемся в тишине обители: я, Девятая Матерь и мальчик, который мог бы меня убить.

Он подходит ко мне, не обращая внимания на Девятую Матерь. Его одежда простого кроя, блёклая, без вышивки, а обувь смастерена из золота. Колокольчиков на нём нет, но, в отличие от господина Кроуифа, тишина не преследует его, словно голодный туман. Нет – в нём живёт музыка, определённо, и дело не только в каменной флейте, вложенной в чехол у него на поясе, словно оружие. Его ладони всё двигаются и двигаются, как будто он пытается слепить что-то из воздуха.

Он смотрит на деревья, а затем поднимает взгляд к вырезанному портрету Поющей Морю, который мерцает в переменчивом свете. Тень пробегает по его лицу, как облако, застилающее небодверь летним днём, – на мгновение тьма, затем свет.

Сглатываю жар в горле, не поднимая взгляда, как подобает отвернувшейся.

– Всегда хотел посетить это место, – замечает он. – Наблюдаю за ним с пляжа и думаю: «Кто здесь живёт?» Камень будто разговаривает со мной. Зовёт меня.

О чём это он? Переплетаю пальцы.

– Посмотри на меня, пожалуйста, – просит мальчик. Голос осекается. – Глаза – врата, которые ведут туда, где родилась душа.

Встречаюсь с ним взглядом. Его словно начертили по моим меркам. К тому же внешне он мой ровесник.

– Как тебя звать? – спрашивает он.

– Я… я Дельферния Подводой, – отвечаю я.

Имя отвернувшейся словно две половины сломанного камня. Первое – это надежды, возлагаемые матерью на воспитанницу. Второе – её опасения. Девятая Матерь до сих пор не объяснила мне значение Дельфернии, а вот Подводой из её словаря неудач. Под водой. Подводой. Сулит судьбу утопленницы. Более того, имя отвернувшейся имеет смысл только для матери, которая её нарекла. Предполагается, что оно будет звучать лишь в стенах обители. Но этот мальчик, кажется, считает, что моё имя, где бы его ни произносили, что-то значит.

– Да, – говорит он. – Ты. Ты отправишься со мной в небо.

Девятая Матерь шагает вперёд, плечи широки, как стены.

– Но ты её не испытал, – говорит она.

Блай глядит мимо неё.

– В том нет необходимости, – произносит он. – Она мне подходит, как золото ладони.

Подхожу – как кастрюля или сковорода. Его слова заставляют меня нахмуриться. Но я опять встречаюсь с ним взглядом, и обида отступает. Потому что он смотрит на меня так, будто я не из отвернувшихся. Смотрит на меня так, словно я личность – и даже более: будто я из владеющих. Кто-то, обладающий голосом и словами, которые им можно произнести.

– Тебе не будет от неё пользы, – говорит Девятая Матерь. – Она не наполнит твои ящики золотом.

– Я и крылья птиц сами решим, будет ли от неё польза, – возражает Блай. Губы искривляет болезненная улыбка.

Он смотрит на изображение Поющей Морю, затем, сузив глаза, на Девятую Матерь. Они неотрывно глядят друг на друга долгое, долгое время. Девятая Матерь стискивает зубы, но кивает и делает шаг назад.

Затем говорит:

– Сделай мне одолжение. Позволь поговорить с ней без свидетелей?

– У произносимых слов всегда есть свидетели, – говорит Блай. – Их сопровождают отзвуки. – И всё же он возвращается к лестнице и прислоняется к ней, наблюдая за нами. И за обителькрылами.

Девятая Матерь окружает меня рукавами.

– Дельферния, тебе надёжнее остаться здесь, – шепчет она, – в обители.

На пальцах чешутся струпья. Лоскут, которым я обмотала большой палец, натягивается. С трудом сдерживаю смех. Если не покину обитель сейчас, останусь здесь до конца своих дней. Меня будут хлестать до тех пор, пока от меня не останутся одни клочки. По-моему, звучит не особенно обнадёживающе.

Девятая Матерь бросает взгляд на небодверь.

– Дельферния, – говорит она. – Поверь мне.

Тянется к моей руке – с оторванным от большого пальца ногтем, – но я её отдёргиваю. В проколотом ухе гудит свежая кровь. Она больше не тронет меня.

– Владеющий выбрал меня, Девятая Матерь. Разве решение уже не принято за меня? Разве я не должна следовать выбранному для меня пути?

Язык мой забегает вперёд ума. Ведь она может сказать, что этот владеющий – кем бы он ни был – не из числа семнадцати лучших. В конце концов, на нём нет колокольчиков, да и господин Кроуиф, судя по всему, не знает, что он здесь. Но она бессловесна, как одна из тех других.

Поднимаю взгляд на Поющую Морю. Моя молитва услышана.

Обителькрылы копошатся и шуршат. Моё сердце разрывается. Больше никогда их не увижу. Если уйду. Мне хочется подбежать, поцеловать кору дуплистого дерева в последний раз и погладить подушечкой пальца головы птиц. Мне хочется сказать пернатым: мне жаль, что они никогда не окажутся на воле. Мне хочется найти в рыхломхе каменную флейту владеющей и оставить её себе.

Но Блай ждёт.

– Мне жаль, – шепчу я обителькрылам. Два слова, таких бесполезных, словно пинки по моей голени.

Я не подбегаю к дуплистому дереву. Не обращаю внимания на дверь шептальни, словно она трещина в камне.

Забираю с собой новое жёсткое платье и больную руку. Забираю с собой синяки. Забираю с собой свой голос. Иду к лестнице.

К Блаю.

Мальчику с чёрными глазами.

Мальчику, который знает мой секрет.

Взбираюсь на первую изношенную ступеньку позади него, наблюдая, как каблуки его золотистой обуви шаркают по изъеденной солью древесине.

Наполняю лёгкие.

Пора встретиться с небом.