Девятая Матерь объясняла нам, что носят владеющие, но видеть это – совсем иной улов.

Первый владеющий, которого я за свою жизнь оглядываю от стопы до носа, спускается с лестницы медленными шагами. Одет он в музыку.

Его костюм целиком – пиджак без ворота с широкими рукавами, доходящими до колен, приталенная рубашка и узкие брюки – усеян золотыми колокольчиками. Ими также украшен край головного убора. И, поскольку он один из лучших владеющих, вдоль манжет и краёв одежды пришиты звонкие бубенчики. Шёлковые сапоги на деревянных каблуках переливаются цветами вышивки в виде волн и ползучих растений. Владеющий выглядит так, словно вырос прямо из-под земли – весь такой гордый и сверкающий. Выглядит так, словно ему не доводилось слышать слово «никогда». Словно такого слова в его сияющем языке не существует.

Когда он идёт, колокольчики звучат, как опускающийся туман.

Те другие не шелохнутся. Глаза неподвижны, словно каменные блюдца.

– Отвернувшиеся, – говорит господин Кроуиф, – это Палий Волнотрон. Первый из лучших владеющих этого фестиваля колоколов.

Он делает мальчику знак, и тот отстёгивает инструмент из поясного чехла и подносит его к губам. Затем господин Кроуиф выбирает одну из тех других из первого ряда нетерпеливым щелчком пальцев. Девочка встаёт рядом с владеющим и превращает струящиеся ноты в лучи света, пока он играет. Закончив, протягивает ему гладкий клубок золота. Мальчик опускает подбородок, чтобы не встретиться с ней взглядом, и принимает подарок.

Глаза чешутся от желания взглянуть на дуплистое дерево, но я не отрываю их от собственных ладоней.

«Молчи, Дельферния».

Господин Кроуиф подходит к уху Девятой Матери. Девятая Матерь кивает, и та другая следует за владеющим вверх по лестнице и выходит в небодверь. Представляю, как она впервые видит целое небо. Прикусываю язык.

Смотрю на дверь, ожидая, что следующий владеющий окажется таким же, как первый. Но сразу понимаю, что этот владеющий отличается.

Она одета в платье.

Туфли на ней из шёлка, с деревянными каблуками, простроченные золотом, как у Палия Волнотрона. Но у голых икр танцует украшенный колокольчиками подол. Платье из тёмно-красного шёлка стиральщиц расшито таким количеством золотых колокольчиков, что между ними виднеются лишь крапинки цвета. Её шаги тверды, будто каждый из них слово, и она говорит: «Я здесь заслуженно» – каждой серией из трёх. Что-то в ней наводит меня на мысль, что она могла бы пересечь море на цыпочках. Она словно сделана из света, вся такая трепещущая. Будто вот-вот воспарит.

Мои лёгкие гудят.

Она та, кем я мечтаю быть.

Владеющая.

Девятая Матерь всегда говорила, что владеющими могут быть только мальчики, но я собственными глазами вижу, что она неправа. Передо мной – перед всеми нами – стоит владеющая.

На ней традиционный головной убор, и выбившиеся пряди белых волос резвятся на румяных щеках. Она выглядит как принцесса, и владеющая, и бунтарка. Она выглядит так, словно может расколоть каменный купол обители, выдохнув единственную ноту. Ладони у неё в золоте.

Она практически вприпрыжку направляется к господину Кроуифу, который, кажется, узнаёт и не узнаёт её одновременно. Он хмурится, приглаживая свои седеющие волосы. Морщины на его лице будто становятся выразительнее, словно раскрашенные чернилами. Затаиваю дыхание в ожидании того, что последует. В ожидании, когда произнесут её имя.

– Отвернувшиеся, – произносит господин Кроуиф, – это…

– Меня зовут, – говорит владеющая, – Линна Ландд.

Господин Кроуиф что-то злобно шепчет ей на ухо, слова расплываются.

Девятая Матерь глядит себе под ноги, те другие следуют её примеру, но мне непременно нужно посмотреть.

От этой девочки у меня покалывает корни ресниц.

Господин Кроуиф взял её за руку и продолжает говорить ей на ухо, когда та отстраняется от него и достаёт из поясного чехла каменную флейту.

И играет самую крылатую песню из всех, что мне доводилось слышать.

Она звучит как растущее дерево. Она звучит как поцелуй матери, которую ты никогда не знал. Она звучит как цвет неба поутру, когда проснёшься раньше всех.

Одна из тех других выходит вперёд, позволяет нотам пробежать сквозь себя. Вытягивает их из воздуха и валяет их в золото.

Услышав крик, открываю глаза, и музыка обрывается.

Теперь слышу голос господина Кроуифа. Неживой и немузыкальный.

– Если думаешь, что унесёшь хоть крупицу этого золота… – говорит он, таща владеющую к выходу. Вдавливает её в лестницу, рот у самой её челюсти, словно он сейчас её загрызёт. – Глупое, глупое дитя. На что ты рассчитывала? Что я позволю одному из моих лучших владеющих надеть платье стиральщицы, расшитое колокольчиками, и сохранить при этом положение? – Он выхватывает каменную флейту у неё из ладони и бросает через плечо, в клочок полумёртвых деревьев. Моих деревьев.

– Нет! – вскрикивает владеющая.

Но господин Кроуиф обрывает её одной рукой. Он разжимает хватку, только когда она перестаёт сопротивляться.

– Теперь прочь, пока не опозорила меня и того пуще. Музыка принадлежит тебе не больше, чем им. – Он указывает на нас, отвернувшихся. Затем толкает владеющую снова, и та поворачивается, карабкаясь по перекладинам с такой скоростью, что её нога соскальзывает наверху. – До свидания, Линна Ландд, – бросает ей вслед господин Кроуиф. – Разберусь с тобой при следующей встрече, которая, я уверен, не заставит себя ждать.

Владеющая протискивается в небодверь, после чего исчезает.

Один за другим следующие пятнадцать владеющих спускаются сверху, словно само небо подарило их нам. Все они мальчики, все в пиджаках, расшитых по краям колокольчиками. Играют хорошо, но ни у одного из них не получается так красиво, как у Линны. Они выбирают ещё пятнадцать из тех других – других, создающих столько мерцания, что у меня жжёт глаза, будто я смотрю на огонь. Воздух блестит как отполированный.

Девятая Матерь продолжает посматривать в мою сторону, словно разглядывает птицу, парящую над моей головой. Пытаюсь обратить свой взгляд в камень. Она не должна знать, как сильно я боюсь остаться. Стараюсь не смотреть на дуплистое дерево. На каменную флейту, лежащую в рыхломхе.

К тому времени, когда выбирают шестнадцатую из тех других, пространство, где обычно сердце Поющей Морю, окрашено в румяный розовый с голубыми прожилками.

Наступил вечер.

Песня владеющей ещё живёт в моих костях.

Обителькрылы стучат клювами по прутьям клеток. Кричат и клохчут в ожидании ужина, и на мгновение мне хочется, чтобы они съели меня целиком – по крайней мере, тогда я бы стала частью чего-то крылатого. Чего-то поющего.

Продолжаю надеяться, теперь уже слепо – жадно, как голодающий надеется на плоды. Надеяться, что кто-нибудь придёт. Надеяться, что будет ещё один владеющий. Владеющий, который выберет меня. Ту владеющую отослали – возможно, это означает, что будет ещё один. Возможно, найдут другого мальчика.

Но эта надежда бессмысленна. Ложна.

Потому что никто не придёт за мной. Никто.

Господин Кроуиф желает Девятой Матери доброго вечера, на мгновение задерживая на мне взгляд. Открывает рот, словно его посетила мысль, но с языка ничего не соскальзывает. Он поднимается по лестнице к небу, ветер треплет рукава его одежды.

Девятая Матерь взбирается следом. Вырывает дверь у вцепившегося в неё ветра, и та захлопывается у неё над головой. Каменные замки щёлкают как треснутые костяшки. Оставшиеся те другие выдыхают. Они готовы ко сну. Пересчитываю их головы – всего двадцать пять. Двадцать пять девочек, которые никогда не покинут обитель. Плюс одна. Я.

Слышу Пагубагон – звонят колокола, звучат флейты. Музыка подобна разлившемуся огню. Я никогда не стану частью этого. Никогда не покину обитель. Пульсирующая боль, ухо с золотой серьгой, вышитые туфли – которые уже до крови натирают пятки – для меня не впрок. Всё для меня не впрок. Я лишь сломленная в костях девочка, которая расстанется со всеми ногтями, даже на ногах, прежде чем сотворит хотя бы горстку золота. Мне никогда не стать владеющей в красном платье, создающей музыку на ходу.

Девятая Матерь велит тем другим идти спать, но мне говорит:

– Останься.

Мои укрытые шёлком колени упираются в брусчатку.

Когда те другие уходят, она смягчает голос и подслащивает интонацию.

– Дельферния…

Но не успевает договорить. Потому что тогда мы кое-что слышим. Девятая Матерь это слышит, и я это слышу, и, вне всяких сомнений, нам не кажется: это именно…

Тук.

Тук.

Стук в дребезжащую небодверь.