Следую за Блаем вверх по лестнице. Всё выше и выше. Мы далеко от земли.

Единственная причина, почему я до сих пор не остановилась, – возможность стать ближе, чем когда-либо, к Поющей Морю. Почти дотягиваюсь до одного из её глаз. Держусь за лестницу раненой рукой, чтобы провести пальцами по вырезанным в камне волосам.

– Ты всегда будешь со мной, – говорю я.

Блай оборачивается.

– Что это было? – окликает он.

Не отвечаю.

Несмотря на все занятия, все уроки, которые она нам преподала – истории, молчания, создания мерцания, – кое-чему Девятая Матерь обучить нас не смогла: как вести себя в обществе владеющего. Если Блай владеющий. Он не из числа лучших – это я знаю наверняка. Он не выглядит как тот, кому в жизни не доводилось слышать слово «никогда». Он спросил моё имя, смотрел на меня как на девочку, а не на половник с кривой ручкой. И кое-что ещё: кажется, он понимает, каково это – носить собственную жизнь, будто тесное верхнее платье, – знать всегда, всегда, всегда, что оно вот-вот лопнет по швам. Но это лишь внутренняя чуйка. Я ничего о нём не знаю. Я совсем его не знаю. А он не знает меня.

Блай пролезает в небодверь и ждёт, когда я догоню его, просовывая руку, чтобы дотянуться до меня, помочь мне подтянуться и вытянуть меня на…

Столько сияния, что я силюсь сглотнуть, давясь расцветом ночи. Море – расплавленное серебро. Открытое пространство вращается, простирается шире. Мои кости размякают, словно растительный сок. Блай позволяет опереться на него, пока перевожу дыхание. Стоим на изогнутом куполе обители, мерцающий в звёздном свете рыхломох у нас под ногами. Море скрипит холодом и солью.

Поднять взгляд снова выше моих сил – не могу.

Вместо этого глаза пробегают по зазубренным скалам, выступающим над поверхностью моря, – природному мосту, соединяющему остров обители с городом музыки – с моим новым домом. Но даже это чересчур. На несколько мгновений застываю, как подоткнутое одеяло, – будто, если буду стоять прямо и неподвижно, мир съёжится. Но тот всё разворачивается и разворачивается. Дышу поверхностно. Разом прекращаю дышать.

– Без воздуха тебе не прожить, – замечает Блай, сжимая мою невредимую руку.

Стискиваю его пальцы в ответ. Дышу снова – глубоко-глубоко, – пока не возвращается ясность зрения.

– Знаю. Я в порядке. Так… так красиво, – последнее слово звучит как вздох. Переношу вес в сторону от Блая и поправляю платье. Я стою под открытым небом. Стою на крыше обители. Пальцы на ногах подёргиваются, трясь о шёлк туфель.

– Красиво! – гаркает Блай. – Я бы сказал: изменчиво.

Море замолкает от его слов. Он владеющий – должно быть, владеющий. А значит, ему положено любить Пагубагон. Ему положено посвящать музыку этому месту. Один за другим позвонки у меня в спине покрываются инеем.

Но я останавливаю мысль, что Блай, вероятно, не владеющий. Закрываю ей рот. Потому что сейчас мне и без того есть чего бояться и что осознать. Например, звучание каменных флейт и занимающаяся заря вдалеке. И небо, которое оставило попытки меня придушить, которое поселилось у меня в груди.

Блай выпускает из рук слово «изменчиво», пытается нащупать новое предложение.

– Даже один шаг может привести к солнцу, – говорит он. Продолжает держать мою ладонь в своей. Мои ноги обмякшие, как дохлые рыбины. – Всё будет хорошо, – добавляет он. – Первый шаг сделаем вместе.

Собираюсь с духом, и он ведёт меня вниз по каменным ступеням, которые спиралью огибают купол обители до самой земли. Всё ближе и ближе к дикому свисту моря. Всё ближе и ближе к скалам с неровными спинами, образующими путь к городу. Пагубагон. Название прорастает в сердце дорожкой из рыхломха.

Когда добираемся до первого камня, наши руки переплетаются, будто ветви. Ставлю ногу на остро скошенный валун, и ледяная вода плещется у лодыжки, словно море хочет попробовать меня на вкус. Ещё шаг, и я проскальзываю, спотыкаюсь. Блай ловит меня, притягивая к себе.

– Стой крепко, – произносит он. – Море подождёт.

– Чего подождёт?

– О, – говорит он. – Извини. Я так делаю, когда нервничаю, – цитирую стихи.

Вспоминаю все страннозвучные слова, которые он произнёс за вечер. Стихи. Единственный стих, который я прочитала за жизнь, написан Первой Матерью. Мы проходили его на истории.

– Жить за камнем – вести жизнь наблюдателя, – шепчу я.

Блай останавливается. Встречается со мной взглядом.

– Стих Первой Матери, – говорит он.

– Да.

Море тянет ко мне руки. Хочет утащить меня в пучину. Ветер сотрясает лёгкие. Локти сами собой упираются в рёбра.

– Мир качается, – говорю я, прижимаясь к Блаю плечом.

– Я прочёл все стихи на острове, но впервые слышу такую строчку, – произносит он, наморщив лоб.

– О. Так ведь это не стихотворение. Это… ощущение.

Кажется, он понимает.

Не представляю, как общаться с мальчиком, который говорит исключительно словами, написанными другими. Не представляю, как общаться с мальчиками вообще.

– Сколько тебе? – спрашиваю я, делая ещё один шаг, и ещё один. – Звучишь как Девятая Матерь.

– Мне двенадцать, – отвечает Блай.

Волна набегает на меня, пенится у икр, украшая подол платья белой каймой. Прикрываю рот свободной ладонью. Он мог бы столкнуть меня в воду за подобную дерзость. Море отступает, сверкая, как широко-прешироко раскрытый глаз.

Блай лишь крепче берёт меня под руку.

– Прошу прощения, – говорит он. – Не хотел тебе докучать. Наверное, дело в том, что все мои друзья – мёртвые мужи и дамы. Те, что писали книги давным-давно. Большую часть времени я провожу затворником.

– Выходит, ты как я, – говорю я, чувствуя, как в груди постукивает тепло – тепло, противостоящее холоду моря. – Живёшь в четырёх стенах?

Он прищурил глаза, словно зашитые по бокам.

– Твои стены одного толка, – говорит он. – Мои – другого.