Сегодня тот самый день – фестиваль колоколов. Всё звонко переменится или затихнет до конца времён. Либо меня выберут, либо я обречена остаться. Что равносильно смерти. Высохну до костей, не увидев неба.

Провожу ногтями по коростам на костяшках пальцев, представляя, что царапаю кожу Девятой Матери. Я запуталась в сети, которую она сплела. Стараюсь не думать о будущем: как Девятая Матерь стареет, пропуская вопросы и слёзы малюток сквозь свои кости. Как я мозолю ей глаза. Складываю её одеяния в ящики. Пленница. Отвернувшаяся, неспособная создавать мерцание. На веки вечные.

Притворяюсь, что готовлюсь, смазывая кожу влажной глиной и растительным соком, сокрушаясь, что не могу смыть прошедшую неделю с души. Вообще-то положено также использовать соль, чтобы оттереть огрубевшие участки на локтях и коленях, но у меня слишком много порезов и синяков – слишком много царапин, которые распустятся кровавыми цветами. Опускаюсь в каменную ванну с горячей морской водой. Ладонь щиплет, словно у меня полный кулак булавок.

Затем пора надевать платья.

Мы – я и те другие, мои одногодки, – спешим по полутёмным коридорам, мимо комнат с освещёнными сзади кудрями, губами, которые спокойно можно зашить. Комнаты, комнаты и комнаты девочек помладше с тихими, не задающими вопросов душами. Подумать только: я раньше удивлялась, как Девятая Матерь контролирует всех нас.

Мы проходим в нашу спальню. Я ожидала увидеть платья, разложенные на кроватях, но их там нет. Сквозняк прошмыгивает мимо, как издевательский смех, но те другие, похоже, не волнуются. Они делают то, что у них получается лучше всего: ждут появления Девятой Матери. Они спокойно могли бы спать стоя. Они спокойно сошли бы за камень.

Затем в дверях появляется Девятая Матерь, глаза у неё красные. Вены на шее вздуваются, как голодные слизняки.

– Сперва нужно кое-что сделать, – говорит она. – А не то перепачкаетесь. – И тут я вижу иголку. – Придётся проколоть вам левые уши. Чтобы вас не путали со стиральщицами.

Но это неправда – не вся правда. Любой отличит отвернувшуюся от стиральщицы. Уверена, для них придуман отдельный вид страданий, но их не обучают опустошать свои кости под звуки обителькрылов и пение стен. Их способность задавать вопросы не вырезали, словно проблемное лёгкое.

Нет – здесь дело в другом. Так нам напоминают, что мы скорее уши, нежели язык.

Девятая Матерь выстраивает нас в ряд. Когда она подходит ко мне, то берёт мою голову в свои ладони, надавливая на ушибленную щёку. Затем протыкает иглой мочку моего уха и вставляет в прокол золотую висюльку-крючок.

Закрываю глаза, а когда открываю, то вижу кровь. Интересно, сколько я потеряла на этой неделе – и сколько ещё осталось. Пол покрывается пятнами.

Девятая Матерь приносит платья, в её тонкоморщинистых руках ворох тканей.

Смотрю, как те другие облачаются в шёлк цвета грязи, запястья отмечены шрамами-грозовыми тучами. Затем натягиваю жёсткую ткань через голову. Платье висит на теле как штора. Зато обувь – совсем другая история: простроченные золотом шёлковые туфли с деревянными каблуками. Подношу одну из них к зажжённому умолкамню, наблюдая, как вышитые узоры мерцают, словно скрытый язык листьев, волн и луны. Втискиваю в них стопы и представляю, что иду высоко над болью, скользя пальцами ног по золочёному озеру музыки.

Мы выстроены шеренгами, стоим на коленях на брусчатке Зубного Ряда – каждая отвернувшаяся моего возраста. Теснимся рука к руке, самые талантливые впереди. Мне хочется схватить кого-нибудь за запястье и крикнуть – крикнуть, чтобы нас выпустили. Но я этого не делаю. Нельзя. Всё равно никто не послушает отвернувшуюся.

Закрытую небодверь сотрясает ветер, каменные петли скрежещут, как пестик в ступке. Стараюсь не поднимать глаз.

– Поющая Морю, – шепчу я, – услышь меня. Прошу. Пожалуйста. Подари мне чудо. Пусть один из них выберет меня.

Затем слышу вот что: стук сверху, будто небеса прибыли за миской супа. Девятая Матерь подтаскивает хромоногую лестницу к небодвери. Взбирается по ней, шаг за шагом, перекладины скрипят под её весом. Поворачивает ключи в заклинивших замках.

Дверь к сердцу Поющей Морю распахивается, и Девятая Матерь подпирает её. После чего спускается вниз и ждёт. Лестница дрожит.

Затем вижу золотые туфли на потёртом дереве. Белые лодыжки. Подол верхнего платья, отороченный по краю блестящими стежками. Сзади вышиты сомкнутые губы.

Облачённый в верхнее платье мужчина бесшумно ступает на брусчатку, поворачивается к нам лицом. Вокруг впалых глаз – лунные кратеры, будто их обладатель не спал ни одной ночи за всю историю Пагубагона. Отчётливо его вижу, но не слышу. На нём нет колокольчиков. Будь у беззвучия лицо, оно было бы таким, как у него. Он такой же молчаливый, какими учат быть нас.

– Девочки, – произносит Девятая Матерь, – это господин Кроуиф, смотритель Пагубагона. Он прибыл представить лучших владеющих нашего города.

Она подносит пальцы к губам и закрывает глаза. Мы все повторяем за ней. Даже я повинуюсь. Этот человек может решить мою судьбу.

– Отвернувшиеся, – говорит господин Кроуиф, подходя ближе и останавливаясь перед нами. Каблуки его туфель скорее скользят, нежели цокают. У него низкий голос. Лишённый ритма.

– Первые восемьдесят девять лет богатой истории Пагубагона подобные вам не покидали обители – ни разу. Вы создавали мерцание для острова, отправлявшееся в руки владеющих, как счёл нужным король.

Внутри у меня разгорается огонь, но те другие лишь кивают в знак согласия.

– И только Третий Король, Лад Арфермол, постановил, что те, кто ласкает наш слух, должны быть обласканы, – продолжает господин Кроуиф. – Начатая им традиция расцвела в одну из самых свято чтимых на наших скалистых берегах. Каждые двенадцать лет мы устраиваем фестиваль колоколов, и семнадцать лучших владеющих Пагубагона – каждый из которых родился в год предыдущего фестиваля – становятся избранными. В этот день каждый из этих лучших владеющих выбирает отвернувшуюся, рождённую в тот же год, чтобы та наполняла золотом его карманы. В этом году Королева-дитя лично расшила подолы и манжеты лучших владеющих золотыми колокольчиками с выгравированным на них своим именем. И теперь им предстоит выбрать из вас.

Он отходит в сторону и хлопает в ладоши. Пальцы у него тонкие и изящные, но звук похож на грохот упавшей миски.

Впрочем, меня он не раздражает. Потому что удар в ладоши означает, что они идут.

Владеющие.

Лучшие владеющие.

Моё начало – или мой конец.