Нам не нужно указывать душе Ульна, что делать.

Она скользит к нему, чистый огонь, пролетая низко под потолком пещеры. Прижимается к каменным перьям, заглядывает в его немигающий глаз. Входит в него, как рука входит в воду. Душа и камень сливаются водоворотом золота и вспыхивающего неба. Глаза Ульна остаются чёрными – чёрными, как у меня, чёрными, как у Блая, – но теперь они наполнены блеском. А перья мягкие, острые только по краям.

Он живой.

Они живые.

– Он больше не Ульн, – говорю я, поворачиваясь к Блаю, у меня кружится голова от того, что я только что увидела. От того, что я только что сделала. – Их имя. Его следует поменять. Они… они Сумерки.

– Сумерки.

– Как в…

– Как в стихе Первой Матери.

Мы произносим строку в унисон:

– Камень обступает при свете дня, но с приходом сумерек я знаю, что лечу.

Мимм щебечет. Плутня хлопает крыльями.

Сумерки вскрикивают, затем устремляются вперёд. Кончики перьев царапают стены пещеры. Они поднимают голову и смотрят на меня, и я вижу по их глазам: они знают, что делать. Найти Линну. Быть шумными. Унести нас подальше от скал Пагубагона. Подальше от господина Кроуифа.

– Сумерки, – говорю я, поглаживая гладкокаменный клюв. Они ласково прижимаются головой к моей груди. Перья взъерошились жизнью, но кончики по-прежнему крепки, как камень.

– Тссс, – цыкает Блай. – Слышишь?

Напрягаю слух в тишине, хватая Мимм и Плутню на руки, чтобы они не издавали ни звука.

По пещере эхом проносится голос. Не мой. И не Блая. И не Сумерек. Не птичий, не девичий и не мальчишеский. Женский.

– Дельферния. Дельферния. Дельферния.

Плутня зарывается в мой жакет. Мимм издаёт стон.

Этот голос подобен топору. Он всё ещё заставляет меня кусать щёки изнутри. Я знаю его лучше собственных шрамов. Мне никогда его не забыть. Я сплошной рубец и рваная рана. Большой палец покалывает.

Это Девятая Матерь.