– Ничего не выйдет, – говорю я.

Падаю на влажную землю внутри пещеры. Вокруг меня растут морецветы, лепестки как липкие от соли пальцы. Мимм и Плутня ёрзают у моих запястий, устраиваясь поудобнее. Я создала около трёхсот душ, а Блай перенёс их в огромную грудь Ульна, мало-помалу выманивая его из тени, но глаза существа всё такие же стеклянные. Его крылья не поднимает лёгкость полёта. И у меня пересохло в горле. Из костей будто вытянули все соки.

Блай расхаживает по освещённой фонарями пещере. Скоро мой голос станет сиплым и затихнет. Мне придётся помолчать, пока он не вернётся. Не смогу создавать золотых птиц. И мы не сможем спасти Линну. Она умрёт. Она умрёт.

– Что будем делать? – шепчу я.

С каждой секундой я теряю её. Теряю девочку, которая подарила мне надежду. Даже Мимм и Плутне, прильнувшим к моей шее, не отвлечь меня от невесёлых мыслей.

– Возможно, нам стоит передохнуть, – говорит Блай. Останавливаться больнее, чем продолжать. Но девочка может напеть не так много душ, прежде чем ей потребуется стакан воды. Блай переливает собранную дождевую воду в деревянную кружку. – Держи, – говорит он. – Это успокоит горло. – Мимм и Плутня следуют за нами к выходу из пещеры. Мы сидим, наблюдая, как море колышется под заходящим солнцем. Блай поворачивается на меня посмотреть. – Я тут думал, – говорит он.

Мой рот наполнен дождём. Сглатываю.

– О чём?

– Записи. – Он придвигается ближе. – Видишь ли, Первой Матери удалось напеть души для первых обителькрылов, потому что она их любила. И ты любишь Ульна, это заметно – думаю, ты любишь всех птиц, – но я не уверен, что этого достаточно.

У меня не получалось создавать мерцание в обители, а теперь не получается создавать души для Ульна. Девятая Матерь была права. Я жалкая, сломленная в костях девочка. Ставлю кружку. Зарываюсь лицом в ладони.

– Дельферния, ты тут ни при чём – всё дело в предназначении. Первая Матерь создала обителькрылов, чтобы они составили ей компанию. Их предназначением было любить её, как она любила их. Ведь она была одинока. Но предназначение Ульна – не любовь. А побег. Протест. Борьба.

– Борьба, – неуверенно повторяю я.

– Как думаешь – не знаю, сработает ли это, – но как думаешь, ты могла бы придать голосу когтистости?

– Когтистости.

– Ну, знаешь, сделать его жёстче. Чтобы он звучал так, словно у него есть зубы.

Кашляю и смеюсь одновременно.

– Говоришь стихами, Блай?

– Я серьёзен как море.

Непохоже, что он серьёзен как море. Больше похоже на человека, барахтающегося в море и утверждающего, что так утоляет жажду. Но другого плана у меня нет.

Допиваю остатки воды.

– Пожалуй, могу попробовать, – говорю я. Обителькрылы щебечут, распушая перья у меня на плече. Глажу их по спинам одной рукой.

Проходим обратно в пещеру, и я рассматриваю стены, всевозможных существ, вырезанных Блаем, пока Мимм и Плутня щиплют морецветы.

– Зубы и когти, – шепчу я, сидя напротив гигантского сверкача, вырезанного в камне. Закрываю глаза.

И делаю последнюю попытку.

Открываю рот и пою.

Потому что существуют причины, по которым мне хотелось бы иметь когти. Причины, наполняющие моё сердце желанием сражаться. Они принадлежат мне, как голубой цвет принадлежит небу.

Девятая Матерь. Её хлыст. Все те синяки, которые она оставила на моей коже. То, как она оторвала ноготь с моего большого пальца. Малютки в мшистых колыбелях, их всхлипывания, вытянутые через кости, и Линна, попавшаяся в удавку беззвучия господина Кроуифа. Свеглия Эмм, заточённая под землёй, напевающая маленькие свободы пойманным птицам. И больше всего Поющая Морю, напевшая ореол света в месте, которое никогда не зацветёт. Женщина, поднявшаяся в безжизненном месте в одиночку, изменившая направление приливов.

Мой голос хрипит – он уже не крылат. Усталый, и резкий, и болезненный. Потому что звук я извлекаю не из того места во мне, которое парит. Извлекаю звук из того места во мне, которое прячется в темноте и замышляет устроить пожары в обителях. Из того места во мне, где борющееся сердце, сердце, которое хочет процарапать себе путь к свободе.

Погружаюсь в пение так глубоко, что оно уносит меня прочь из пещеры, возвращает меня назад в прошлое. Чувствую, как руки хватают, слышу, как дребезжат голоса. Слышу Поющую Морю. Она кричала, когда уводили её детей.

И здесь, в пещере, я тоже кричу.

Голос разносится эхом: кровоточащий, рваный.

Открываю глаза только потому, что в моих ладонях холодные ладони Блая. Поднимаю взгляд и вижу нить света, сияющую ярче всех световых прядей, которые я когда-либо видела. Беру её в руки. Она плотная, тёплая и тяжёлая, как камень. Под поверхностью что-то гудит, как гнев, как воля, как колотящееся сердце.

Валяю светопрядь. Порезанный палец кровоточит, усиливая цвет жгучего пламени. Затем она вырывается из моей хватки, разрастаясь всё больше и больше. Мимм и Плутня прыгают вокруг неё.

– Что происходит? – спрашивает Блай.

– Не знаю, не знаю.

Свет растягивается, принимает форму головы птицемонстра. Ослепительные крылья раскрываются надо мной веером. Обителькрылы бросаются ко мне на колени.

Над нами парит чудище.

Птица с когтями и крючковатым клювом, перья острые, как ножи.

Птица с пламенем в крови и кровью в пламени.

Птица, готовая сражаться.