Следую за Блаем ещё глубже в тишину пещеры. Темнота окутывает нас, словно укрывающие крылья. Мимм и Плутня вьются у моих локтей.

– Те золотые птицы, – говорит Блай. – Я поймал одну, когда ты пела в обители…

– Я знала, что это был ты.

Он ударяет палочкой умолкамня, и наши взгляды встречаются.

– Кто же ещё, – говорит он.

Дыхание цепенеет у меня в горле.

– Я не собираюсь тебя выдавать. Никогда не собирался. Мне просто были нужны птицы.

– Были нужны?

– Это произошло случайно. Я почти потерял надежду, как вдруг… – Он проводит большим пальцем по внутренней стороне манжеты. – Я всегда любил сидеть на скалах и играть на каменной флейте. Скалах, которые соединяют Пагубагон с островом обители. Всегда любил играть морю. Никогда не верил, что её унесли волны…

– Поющую Морю.

Он кивает.

– В ту ночь я подошёл к обители ближе. Ближе, чем когда-либо. Пересёк мост из камней. Сыграл у стены. Видел птиц, твой глаз. И решил, что должен привести тебя в Скорбный.

– Хотя я не умею…

– Мне неважно, что ты не умеешь создавать мерцание.

– Правда неважно? Но… – Всю мою жизнь Девятая Матерь внушала мне, что я сломлена, потому что не умею создавать мерцание. Сломлена так, что не поддаюсь починке.

– Правда неважно, – говорит Блай.

– Зачем тебе птицы? – спрашиваю я. – Что ты с ними делаешь? – Мысленно представляю гигантский глаз, вырезанный в стене пещеры. По коже ползают лапки сверкачей.

Блай замолкает, словно собирает все нити истории в руках.

– Птицы, которых ты создаёшь, – говорит он, – не совсем птицы. Они сама суть того, чем является птица прежде, чем родиться во плоти. Та часть птицы, которая никогда не умирает, даже если её подстрелят или она погибнет от голода.

От его слов у меня отрастают перья. Чувствую, как их треплет ветер. Я умею создавать птичьи души. Моя собственная душа волнуется и блестит, как вода под луной. Мимм и Плутня утыкаются мне в шею клювами.

– Первая Матерь была скульптором, – говорит Блай. – Она была заперта в обители, окружённая умолкамнем, поэтому создала себе из него компанию. Птиц. Обителькрылов. Они были просто мёртвыми изваяниями, пока она не вдохнула в них души пением.

– Разве это не просто легенда? – говорю я.

– Это легенда, – говорит Блай. – Но некоторые легенды правдивы. – Мимм садится на его вытянутую руку и кричит, словно в знак одобрения. Плутня щиплет меня за ухо. – История гласит, – продолжает Блай, – если заточённая девочка поёт с заточёнными птицами – будь то птицы из перьев или из камня – и если она их любит, а птицы любят её в ответ, то своим пением она вдохнёт в них души. Души, способные выбраться из клеток, сквозь мельчайшие щели в камне так, чтобы частица её – и птиц – могла быть свободна.

Думаю про обителькрылов в обители, которые летали кругами, когда я им пела, а потом сворачивались калачиками в своих гнёздышках, вздыхая во сне.

– Первая Матерь напела души для первых каменных птиц, и те ожили, – говорит Блай. – С бьющимися сердцами, теплом под крыльями, яйцами, которые откладывают по весне, живущие и умирающие как любая другая птица. А она всё продолжала напевать им души, даже когда они были уже из перьев, а не из камня. Чтобы они всегда могли быть в какой-то мере свободны. Чтобы и она могла быть свободна.

Всё это время в обители я напевала души для заточённых птиц. А в Сокровенном напела души для Мимм и Плутни. Линна сказала, что они выглядели так, словно грезят налету, и так оно и было. Они грезили о полёте по открытому небу. Золотая птица, которую я увидела, когда пела Свеглия Эмм, видимо, тоже была душой.

Но…

– Здесь в пещере нет заточённых птиц, – говорю я, оглядываясь по сторонам. – Мимм и Плутня сами выбрали остаться со мной. Они могли улететь прочь, если бы захотели.

– Ты напевала души не для Мимм и Плутни, – говорит Блай.

Глаз в камне. Рёв.

Сглатываю.

– Ты напевала, – говорит Блай, – кое-чему, что я создал.

– Кое-чему…

– Кое-кому.

По коже пробегает холодок. Не знаю, хочу ли создать душу для чудовища.

Блай поворачивается, вокруг него проносятся тени.

– Идём, – шепчет он. Поначалу думаю, что он обращается ко мне, и следую за ним, вторя его шагам. Но затем он произносит: – Выходи, выходи, – и я понимаю, что он обращается к тому.

В стене пещеры мелькает глаз. Затем появляется коготь, огромное крыло, крючковатый острый клюв. Чудовище. Птицемонстр. Крылья зажаты, придавлены камнем. Он медленно вылезает из стены, издавая при этом стон. Он сделан из чёрной-пречёрной горной породы. Из умолкамня. Высеченный, с острыми краями, тяжёлый и прочный. Несокрушимый. Полный огня. Первая Матерь создала обителькрылов, а Блай создал это.

Но он не просто камень.

Он живой.

– Дельферния, – говорит Блай, – познакомься с Ульном.

– Ульн, – говорю я, подходя чуть ближе. – Какое странное имя.

– Так звали поэта.

– О. Пожалуй, мне следовало догадаться. – Тяну указательный палец, тут же отвожу его назад.

– Он тебя не обидит. Он едва может двигаться. Я уговорил нескольких золотых птиц – души – вселиться в него, но, по-моему, их ему мало. Он гораздо крупнее обителькрылов Первой Матери.

Смотрю на него, приподняв брови.

– Странная привычка для того, кто увлекается поэзией, – озвучивать очевидное. – Но моё сердце разрывается на части. Это пернатое создали в темноте, и оно ею кишит. Его глаза нужно наполнить светом. Мысленно представляю, как обителькрылы оживают между ладонями Первой Матери.

– А души, они?..

Блай читает мои мысли.

– Душа птицы никогда не умирает. Первая Матерь писала, что, когда не стало первого поколения обителькрылов, она увидела, как души покидают их тела и исчезают за каменными стенами обители. Тогда же она сочинила свой единственный стих.

– Камень обступает при свете дня, – цитирую я, – но с приходом сумерек я знаю, что лечу.

Блай грустно мне улыбается.

– Люблю это стихотворение.

– Но я не хочу, чтобы их обступал камень. – Глаза наполняются слезами. – Они будут заперты внутри его.

– Но он сможет летать, Дельферния. Перелетит море. Покинет Пагубагон. Навсегда.

– Покинет? – Смахиваю слёзы.

Блай берёт меня за руку.

– Дельферния, – говорит он, – мне нужно выбраться отсюда. Улететь на крыльях птицы, которую я создал. В Пагубагоне я помню лишь то, что не в силах изменить: моя мать мертва. А сестра мне не сестра, хоть мы и родные по крови. В Пагубагоне я словно в клетке.

– Понимаю, – говорю я. Я тоже жила в клетке.

– Так ты мне поможешь?

Смотрю в блестящий глаз Ульна. Из него скатывается крупная слеза. Тянусь, чтобы её смахнуть, и он утыкается в мою ладонь кончиком клюва. Ульн стонет, словно ему нехорошо.

– Я напою души для Ульна, – говорю я, не убирая ладони с клюва птицы. – Но только если ты поможешь мне спасти Линну.