Изо всех сил бегу по улицам Пагубагона, солнце окрашивает камень в золотой глянец, по обе стороны от меня тени обителькрылов. Сердце расколото посередине, но толкает меня вперёд, вперёд, против грозного воя ветра.

К пещере. Пещере Блая.

Улицы узкие и пустые, яркие, как иголки, и я не могу избавиться от мыслей о лице Линны. Линна – отдающая себя на погибель. Обменивающая себя на меня. И тот голос за стеной. Свеглия Эмм. Имя закручивается в животе завитушками, словно колючая лоза.

Единственное, что могу сделать, – взмолиться о помощи. Рассказать Блаю про план господина Кроуифа лишить остров музыки. Блай – странный малый, но он принц Пагубагона. Это должно что-то значить.

Продолжаю бежать, бежать по пляжу из умолкаменной гальки, пока не добираюсь до кричащего рта на склоне утёса.

Бледные глаза Линны и странные буквы имени Свеглии подталкивают меня вперёд, как торопливые руки. Обителькрылы летят у самых моих щёк.

Блая не видно. Лампы не горят. Но я продвигаюсь вперёд, пока не оказываюсь у стены в глубине пещеры, упираясь в неё ладонями, – затем вспоминаю рёв и отталкиваюсь, спотыкаясь.

Но нет никакого движения. Нет света. Бушующее море бьётся о берег, всё приближаясь и приближаясь, надвигается, чтобы схватить меня за запястье.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Жду, когда раздастся тот стон. Жду, что чудовище вырвется из камня. А ещё всматриваюсь в темноту в поисках малюсенького проблеска света. Но моя золотая пташка исчезла. Сердце скорбно стучит, я хватаю Мимм и Плутню и прижимаю их к груди.

Сижу, поджав под себя ноги. С губ срывается всхлип – короткий сдавленный звук.

И вспоминаю, каково это – позволить голосу раскрыться в спрятанном от посторонних глаз месте, где меня слышат только обителькрылы.

Темнота окутывает меня, и я наполняю ею рот. И я вновь девочка в дуплистом дереве. Девочка, создающая птиц, сверкающих как звёзды. Девочка, которая пока не знает, до чего трудно быть свободной.

Моё пение – легион мерцающих лент. Я сжимаю их по очереди в ладонях, пока те не превращаются в клюв, глаз, перо. Язык у меня во рту словно растопленный растительный сок. Золотые птицы осушают мои слёзы крыльями. Обителькрылы прижимаются ко мне, зарываясь в жакет. Я дома: эти птицы, эти песни. Другого дома у меня не будет. Воздух переливается цветными пятнами.

И тут слышу, как по земле шаркают сапоги.

Встаю.

– Блай? – зову я.

Мои юркие золотые птички вспархивают, освещая лицо – карие глаза, смуглая кожа.

А затем он заговаривает.

– Так и знал, – произносит Блай. – Я знал, что это ты их создала.