Как мало мне нужно для счастья – Линна, крючковатый осколок умолкамня и две чернокрылые птицы.

Мы сидим в одной из подземных комнат Сокровенного. На стенах вырезаны лица, расположенные кривыми рядами, – глаза открыты, глаза закрыты, зубы оскалены, губы поджаты. Одно и то же лицо с разными выражениями.

Поющая Морю.

Ни за что не забуду её лицо, пока нахожусь в твёрдой памяти. Я разглядывала его каждый день в обители, и порой, стоит закрыть глаза, оно передо мной, отчётливое как никогда. Вижу его сердцем.

Мимм и Плутня спят у меня на коленях, тельца прижаты друг к другу, как ладони держащихся за руки. Глажу их крылья, напевая себе под нос между предложениями.

Линна задувает умолкамень, и лица исчезают. Она снова в платье с колокольчиками и каждым движением создаёт музыку.

– И как только тебе удалось прожить в обители двенадцать лет и не научиться создавать мерцание? – говорит она. Задоринка, с которой она произносит вопрос, подсказывает мне, что это поддразнивание по меньшей мере наполовину.

– Обязательно было гасить свет?

– Нам нужно сосредоточиться. Темнота нам в этом поможет.

В тени я чувствую себя более чем комфортно, но рядом с Линной хочу находиться при свете. Её коллекция улыбок – единственное, что дарит мне надежду в Пагубагоне. Особенно сейчас, когда она помогает мне перехитрить господина Кроуифа, обучая создавать мерцание за одну ночь.

Пустые руки необходимо занимать, как ни крути.

Занимать ударами хлыста. Занимать кровью.

Интересно, есть ли у господина Кроуифа кнут.

– И как только ты двенадцать лет тренировалась, чтобы стать владеющей, и в итоге обнаружила талант к золоту? – спрашиваю я в ответ.

– Кажется, я первая задала вопрос.

– Секрет за секрет?

Линна смеётся. Звук заполняет темноту, яркий, как всякое золото.

– Я не училась создавать мерцание. Точнее, меня этому не учили. Я научила себя сама. Первая Матерь говорит, что, если девочка хочет быть сильной, ей следует быть автодидактом.

– Кем?

– Автодидактом. Тем, кто сам себя обучает.

– Но ведь ты научилась у Первой Матери?

– Читала её записи. Но практиковалась самостоятельно.

Вспоминаю владеющего, который рявкнул на меня у перьевала, когда увидел серьгу. Отвернувшиеся для пагубагонцев всё равно что крошащиеся куски умолкамня. Они то, на чём город построен. Они то, по чему город ходит.

– Но почему ты захотела освоить ремесло отвернувшейся? – Владеющие топчутся по спинам заточённых в обитель девочек больше, чем кто-либо.

– Пыталась рассказать тебе в ночь нашей встречи. Первая Матерь считала, что создать мерцание может любой, если потратит время на освоение навыка. Она не считала, что это занятие только для отвернувшихся.

Линна не видит, как я закатываю глаза.

– А я пыталась сказать тебе, – говорю я, – что ты глубоко заблуждаешься.

– Не заблуждаюсь.

Обителькрылы шевелятся у меня на коленях.

– Я отвернувшаяся, Линна. Думаю, я бы знала.

– А ты не думаешь, что в обители учат неправде?

Пытаюсь сопоставить портрет Первой Матери из шептальни с тем, как её описывает Линна, но это всё равно что вывести одну половину предложения чернилами осьминога, а другую – собственной кровью. Девятая Матерь учила нас: не кто иной, как Первая Матерь сказала, что нам следует хранить молчание – впитывать музыку других, струящуюся сквозь нас. Но тут вспоминаю книги в библиотеке обители – целые страницы, зачёркнутые до дыр.

Девятая Матерь учила меня неправильно.

Всё, чему она меня учила, было ложью.

– Хорошо, – говорю я. – Я тебе верю.

Похоже, Линна не расстроена, что я не сразу пришла к такому заключению.

– Пожалуй, в этом виноват отец, – говорит она. – Часть меня хотела быть как волшебные девочки внутри обители. Эта часть хотела быть как любая девочка, в общем-то, потому что я всегда знала, что именно ей и являюсь. Но отец сказал, что мне никогда не создать мерцания. Так что пришлось доказать, что он неправ.

Она ёрзает по полу, скрежет каблуков каменных туфель похож на звук прочищаемого горла.

– Я месяцами практиковалась. А затем, за день до фестиваля колоколов, попросила отца сыграть для меня. Отец – он почти так же хорош, как я, и никогда не говорит «нет» слушателю. В общем, пока он играл, я создала клубок мерцания размером со свой кулак. Бросила его к его ногам. – Она то ли всхлипывает, то ли усмехается.

Вспоминаю, как увидела Линну впервые. Даже тогда её ладони были окрашены мерцанием.

– Что он сказал? – спрашиваю я.

– Настаивал, что я его украла. Сказал, что я вытащила его из кармана, пока он не видел. Я продолжала спорить. Он отказался мне поверить. Я понимала, что должна что-то сделать. Не сделай я этого – оставь всё как было, – я бы утопла. Так что поговорила с матерью. Она достала свои старые платья стиральщицы. Помогла мне пришить на них колокольчики, побыла со мной, пока не начало рассветать. А затем я попрощалась. Я должна была попрощаться. – Прижимаюсь к Линне. – Ты чего? – говорит она.

– Тебе не нужно создавать мерцание, чтобы доказать, кто ты, Линна. Я вижу тебя даже в темноте.

– Дело в том, – говорит она, – что это касается не только меня. Хочу, чтобы у всех девочек была возможность создавать музыку – или мерцание, или рагу из пятнистого угря. Всё, что ни пожелают. И у мальчиков, пожалуй, тоже. Но именно поэтому мне пришлось уйти. Я бы не смогла просто быть владеющей и играть музыку до конца жизни, чтобы отец был доволен. Я должна была быть собой. До сих пор вижусь с матерью на фестивалях – но лишь минуту-другую. Очень по ней скучаю, но не хочу втягивать её в неприятности. Велела ей сказать господину Кроуифу, что она не знает, где я.

– Ты научишь других, – заявляю я. – Непременно. То есть ты уже учишь меня.

В этот раз Линна всхихикивает.

– Твой черёд, – говорит она.

Прячу лицо в ладонях, хотя не вижу перед собой пальцев.

– Я сломлена в костях, – говорю я. – У меня никогда не получалось… Девятая Матерь говорит, что я глупа, что у меня слишком много вопросов. Что я решила, кто я, вместо того чтобы позволить ей указать мне… – Мне хочется объяснить всё Линне, но слова вылезают одновременно без конца разветвляющейся неразберихой. – Там была малышка. Я видела, как Девятая Матерь … – Как вдруг раздаётся звук, будто что-то падает. Ударяется. – Что это было? – спрашиваю я.

Мы захлёбываемся собственным дыханием. Обителькрылы трепещут у моей груди, будто моё сердце, вырвавшееся наружу и в ужасе мечущееся.

Шарканье, крик, приглушённый вопль – затем прерывающиеся, неровные шаги.

Цок-цок. Цок-цок.

Обитель снова наступает на меня – бряцающие каблуки Девятой Матери.

– Что будем делать? – шепчу я.

– Дай сюда руку, – говорит Линна. – Я изучила дневники. Я знаю это место.

Нащупываю её пальцы. Она тянет меня за собой, и мои ноги топают, семеня, чтобы за ней поспеть. Слышу, как Мимм и Плутня хлопают крыльями чуть позади нас.

Ступни проскальзывают по земле позади ступней Линны. Холод пробирает меня до костей, как зимний ветер. И без конца эти цокающе-шаркающие шаги – неумолимо преследующие, преследующие, преследующие.

Затем Линна врезается во что-то неподатливое, а я налетаю на Линну, больно ударяясь щекой о её лопатку.

– Где мы? – шепчу я.

Линна не отвечает.

– Линна?

– Это… это тупик, – её голос похож на скрежет когтей, на сдавленный стон. – Я не знала… думала, что коридор и комнаты… думала, что все они связаны. Закольцованы. Так он нарисовал в дневниках. Наверное, проход замуровали.

Она достаёт из кармана осколок умолкамня и зажигает его. Вспыхивает огонь, но мне ещё никогда не было так холодно. Стена полностью загораживает проход. Выход только один, и мы не можем им воспользоваться – с той стороны доносятся шаги.

– О матери! – порывисто шепчет Линна, роняя камень и наступая на него.

– Тссс, – цыкаю на неё я.

– Уже всё равно. Мы в ловушке. Остаётся только ждать.

Темнота словно сгущается.

Шаги всё ближе, ближе, ближе.

Цок-цок. Цок-цок.

И вдруг они останавливаются.

Прижимаюсь к стене, отворачиваясь, словно мне собираются дать пощёчину. Шшшшш зажжённого умолкамня отшибает у меня зрение, словно удар. А затем вижу глаза. Глаза Королевы-дитяти.

Рядом с ней стоит господин Кроуиф.