В пещере раздавался рёв. Глаз, который его издавал. Рёв в пещере. Тот глаз, который его издавал.

«Глаз не может издавать рёв, Дельферния».

Вот только он это делал.

Я слышала.

И тот звук – тот жуткий, вырывающийся из нутра звук – всё ещё бурлит у меня под кожей. Меня пробирает дрожь, словно целый океан гонит волны по моим костям.

Представляю, как глаза, которые Блай вырезал в стенах моей спальни, моргают и подёргиваются.

Представляю, как его пещерные создания разминают суставы, оживая. Глаза и руки. Зубы, когти и крючковатые клювы. Я чувствовала на себе их взгляды. Будто у них был разум, а не только глаза. Будто они были живыми.

Откидываюсь на матрас, пряча взор от стен.

Мне нужна хотя бы толика утешения и надежды, так что представляю, как Мимм и Плутня летят на меня с силой и трепетом. Помню, как они кружили по Сокровенному, когда я пела под землёй для Линны.

И тут вспоминаю.

Первая Матерь создала первых обителькрылов из умолкамня.

Они ожили в её ладонях.

Что, если…

Блай пытается сделать то же самое.

Спешу по запылённому центральному проходу старых скорбей. Сотни крошечных окошек впускают фиолетовый свет вечера. Оставляю за собой след, по которому мой путь легко повторить. Он тянется позади полосами, будто мои каблуки – кисти.

Но мне нужно найти библиотеку Поющей Морю.

Блай был предоставлен там сам себе. Возможно, походить среди этих книг будет всё равно что заглянуть в его голову.

– Тссс, – шепчу я рою сверкачей в животе.

Но они не усмиряют свои крылышки, поэтому принимаюсь рассказывать им истории.

– Блай говорит, что старым скорбям столько же лет, сколько новым. Когда Поющую Морю унесли волны, половина дворца – крыло королевы – предали стыду и безмолвию. Камень, по которому она ходила, был забыт – изгнан из памяти. Вот почему оно зовётся старыми скорбями. Олицетворяет собой часть истории Пагубагона, к которой никогда не следует возвращаться. Часть истории с поющей королевой.

Сверкачи копошатся, скручивая мне трахею. Кашляю.

– Новые скорби – единственное место, где разрешено жить Королеве-дитяти. Когда она выйдет замуж, её избранник поселится там же. Она никогда не должна ступать на эту территорию, иначе рискует быть принятой морем за Поющую Морю, восставшую из мёртвых.

Мои слова отскакивают от камня эхом.

Я дошла до конца коридора. Передо мной дверь. Подхожу к ней медленно, словно это новая знакомая. Золотая поверхность потускнела от въевшейся грязи.

Сверкачи у меня в животе трепещут.

Открываю дверь и захожу внутрь.

Библиотека Поющей Морю длинная и прямоугольная. Вселенная, затянутая паутиной, как и все прочие помещения в старых скорбях.

Стеллажей здесь нет.

Вместо этого книги лежат как попало невысокими стопками. Стопки расставлены по комнате кружками там и сям. На каждый круг, высотой примерно по колено, наброшены примятые одеяла, будто Блай проводит ночи здесь, а не в своей постели. Стены библиотеки – претёмного серого цвета – наклоняются и спускаются элементами в форме крыльев и листьев.

Обхожу один из кругов из книжных стопок, проводя пальцем по позолоченным обложкам. На корешках посверкивают буквы, и, если прислушаться как следует, слышу, как слова поют на страницах, словно прося моего внимания. Опускаюсь на колени на стёганых блестящих одеялах.

– Тссс, – говорю я книгам.

Но они не умолкают.

Беру в руки тонкий томик.

Гладкий, как крылья в моих ладонях, обложка сделана из листьев языкоплода. Приоткрываю его, и сверкачи слетают со страниц, взвиваясь к потолку. Чернилами осьминога написано следующее:

«Отвернувшаяся – неизбежное противоречие. Создаёт золото, но отречена от него. Вероятно, потому, что в день своего рождения отвернулась от мерцания, словно оно предназначено не ей. С самого начала зная, кто она такая».

Роняю книгу на колени. Название поблёскивает, когда я его читаю: «Доводы в пользу отвернувшихся». Закатываю глаза, кладя томик обратно на верх стопки.

Люди воспользуются любыми словами, которые смогут найти, чтобы убедить себя в том, что их жестокость оправданна. Как Девятая Матерь. И я уверена, что Блай изобрёл тысячу причин держать мою золотую птичку за стеклом – даже если мои кости недостаточно крепки, чтобы спросить его о них.

Ползу на четвереньках, просматривая надписи на гладких, как листья, корешках, в поисках названия, указывающего на превращение камня в чудищ.

В обители мы читали только то, что выдавала Девятая Матерь. Некоторые страницы из книг были вырваны, слова превращены в хищные облака синими чернилами. Тех других это не беспокоило – их взгляды и без того лишь безучастно скользили по миру вокруг. Я же всегда воспринимала это как очередное наказание – привязывание моего разума к обрубкам её идей.

Боль пронзает руку.

Опустив взгляд, вижу, что большой палец кровит. Бинт размотался и присох к липкой, полузажившей плоти. Стискиваю зубы и сажусь на пятки, накручивая его обратно.

– Ничего я здесь не найду, – шепчу я.

– Возможно, найдёшь правду, – произносит голос. – Всё же сегодня фестиваль секретов.

Оглядываюсь через плечо.

Это Королева-дитя.

Ей нельзя здесь быть. В старых скорбях. Да и одной ей наверняка быть нельзя. Обычно господин Кроуиф сопровождает её, как тень летящую птицу.

– Ты оставила в пыли след, – говорит она.

Могу только сглотнуть.

Она продолжает, как если бы я ответила. Как если бы ком не стоял у меня в горле. Книги снова бормочут.

– Ты явно что-то ищешь, – утверждает она.

– Я… да. Ищу, что почитать. – Доля правды в этом есть.

– Знала, что эта комната в Скорбном была у Поющей Морю любимой? Поэтому мы называем её библиотекой Поющей Морю, хотя она и была построена задолго до её рождения.

– Неужели? – Надеюсь, она продолжит говорить. Чем больше она говорит, тем меньше я про себя выдам.

– Девятый Король её переименовал. Говорят, он сделал бы для неё всё. Говорят, он был так влюблён, что построил тайный дворец, который могла видеть только она.

Сокровенный. Где Королева-дитя услышала, как я пою.

«Молчи, Дельферния».

Королева-дитя приближается ко мне.

– Дело в том, – произносит она, – что у вас с Поющей Морю есть кое-что общее. – Медленно встаю, заложив руки за спину. Королева-дитя вертит кольцо на пальце. На руке синяк, оставленный цепкими пальцами господина Кроуифа, – вижу следы сквозь тонкий шёлк рукава. – Непокорность, – говорит она, глядя прямо на меня.

Отступаю назад, забыв, что там книги, спотыкаюсь и падаю на землю. Королева-дитя шагает по упавшим томикам и останавливается надо мной. Я могла бы отползти, выбежать из библиотеки, но мне не убежать от того, что она знает. А она знает всё. Знает, какой скверной я была, – как матери в шептальне.

Она приседает, чтобы наши глаза были на одном уровне. Хватает за руку, притягивает к себе… и обнимает меня. Её слёзы стекают мне за шиворот.

Жду, обмякнув всем телом. Наконец она меня отпускает и поднимается.

Она шмыгает носом, вытирает глаза и оглядывает комнату.

– Порой прихожу сюда. Чтобы её вспомнить.

Встаю.

– Девочек с певчими горлами поглощает море, – говорю я, ожидая, что она кивнёт и отправит меня восвояси.

Но она этого не делает.

Она выглядит изумлённой.

– Ты ведь в это не веришь? Море? – Она невесело смеётся. – Мой отец убил её, Дельферния. А смотритель ему помог. Они столкнули её со скалы. Столкнули в море.

Позволяю словам осесть, осесть на дно желудка. Всю мою жизнь Девятая Матерь рассказывала мне, что само море утащило Поющую Морю из постели, потому что она осмелилась выпустить трепещущую песню из горла. А теперь Королева-дитя говорит мне, что она была убита. Человеком, построившим для неё Сокровенный, доставшим ей обителькрылов. Девятым Королём… и господином Кроуифом. Господином Кроуифом, крадущимся и шпионящим в своём безмолвии, который не в силах даже стоять рядом с колоколом без желания закрыть уши. Он ненавидит музыку. Должно быть, он ненавидел Поющую Морю даже сильнее, чем её ненавидит Девятая Матерь.

– Дельферния, – говорит Королева-дитя, – я хочу, чтобы ты спела.

Открываю рот, чтобы возразить, но не издаётся и звука.

– Хочу, чтобы ты спела, – повторяет она. – В саду Всех безмолвий. На фестивале королев – завтра. Не было и дня, чтобы я не оплакивала мать, но нам нужна новая поющая. Кто-то, кто закончит начатое ей. – Она берёт меня за запястье.

– Не могу, – говорю я. – Я не могу петь.

– Ещё как можешь. Знаю, что можешь. – Её голос – умоляющая угроза. – Я слышала, как ты пела, через стену обители для моего брата – я пошла за ним той ночью. И пошла за тобой к тем подземным туннелям под перьевалом. Я тебя слышала.

Море зовёт меня, протягивая ледяные руки, чтобы меня забрать. Беззвучие господина Кроуифа несётся, несётся, как набегающая волна.

«Молчи, молчи, молчи».

– Не могу, – говорю я. – Я… мне жаль. – Пытаюсь отодвинуться, но Королева-дитя хватает меня за руку точно так же, как до этого господин Кроуиф схватил её. Морщусь. У нас теперь будут одинаковые синяки.

– Дельферния, ты должна меня послушать. Когда Поющая Морю запела в саду Всех безмолвий, владеющие подхватили её песню. Звучание её голоса – оно вывело их из оцепенения. Они были тронуты до слёз. Подали голоса вместе с ней. И увидели, что такое Пагубагон на самом деле тюрьма.

– Меня учили другому.

– Как и меня. Но так всё и было. Если прочтёшь свидетельства… – Она обводит библиотеку рукой, как бы объясняя, где обнаружила правду. – Дело в том, что никто в это не верит. Даже владеющие, которые там были, предпочитают помнить историю, которую Девятый Король рассказал собственным языком перед смертью. Историю, которую поддерживает смотритель. Что владеющие приговорили её к смерти и море исполнило их волю, унеся её из постели той ночью.

– Лжецы, – говорю я. – Все они лжецы.

– Мне нужен кто-то, кто споёт в саду, – не сдаётся Королева-дитя, – чтобы напомнить владеющим о правде.

Но моё горло щекочет вопрос.

– Это случилось всего двенадцать лет назад. Они не хотят перемен, не так ли? Им нравится история, которая у них есть. Им нравится власть, которой они обладают.

Королева-дитя смотрит в пол.

– Они предпочли поверить словам Девятого Короля, а не собственным воспоминаниям – ты права. Но они были напуганы, Дельферния. Не хотели признавать, что песня Поющей Морю заставила их увидеть.

– Увидеть что?

– Что они были жестокосердны. Что предпочли не видеть. Предпочли не думать о том, как их музыка удерживает девочек взаперти.

– Я отвернувшаяся, – говорю я. – Море меня заберёт…

– Тебе нужно бояться не моря, Дельферния!

Но в моих ушах поднимаются волны, и я не знаю, что хуже: знать, что бесконечная протяжённость соли и серости хочет твоей смерти, или знать, что твоей смерти хочет смотритель.

– Ты королева – ты и рискуй. – Не верится, что говорю с Королевой-дитятей в таком тоне. Будто она одна из тех других и просит у меня кусочек тушёного угря. Я даже не склонила голову и не прикоснулась к губам, когда её увидела.

– Я бы и рада! – горячится Королева-дитя, но затем её голос затухает. – Не могу петь. Мать не передала мне свой талант.

– Вот как.

Королева-дитя потупляет глаза.

Не знаю, почему он достался мне. Этот дар, этот голос, это проклятье. Я всего лишь отвернувшаяся, мне не полагается даже задаваться вопросами, не то что иметь певчий голос. Хотела бы я вырвать его из горла и бросить к ногам Дитяти. Но не могу.

Кладу ладонь ей на локоть, ненавязчиво, и легонько сжимаю.

– Мне жаль, – говорю я.

Она поднимает полыхающий взгляд.

– Тогда помоги мне.

– Нет, – говорю я. – Не могу.

– Дельферния, – глаза Дитяти прищурены. – Твоя музыка такая же, какая у была у Поющей Морю. Я была совсем маленькой, когда она умерла, но помню её пение. Я хранила его в своих костях…

Отшатываюсь от неё.

– Это я хранила музыку в своих костях. В обители. А меня за это пороли до онемения. Тебе этого никогда не понять.

Начинаю проталкиваться мимо неё, когда библиотеку наводняет ещё один голос.

– Дитя, – это слово разрезает воздух, замораживая мои ноги. – Я знаю, что ты здесь.

Господин Кроуиф.

Королева-дитя снова вытирает глаза, заправляет локон за ухо. Хватает меня за рукав и тянет к нему. Отдёргиваю руку, но бежать бессмысленно. Господин Кроуиф меня уже увидел. Королева-дитя прочищает горло, разглаживая пену платья.

– Смотритель, – произносит она, громко, чтобы скрыть наплаканную глухость голоса. – Знаю, мне не положено находиться в старых скорбях, но я учуяла соконец и нашла, нашла… эту девочку, Дельфернию Подводой. Застала её за едой.

Лицо господина Кроуифа багровеет.

Королева-дитя наклоняет кисть, и соконец выскальзывает из-под рукава ей на ладонь, круглый и золотистый, как колокольчик.

– Нашла его у неё во рту.

Скашиваю глаза на Королеву-дитя, пытаясь понять, какую цель она преследует. Я забыла, что грешно есть во время фестиваля секретов. Да и если девочки совсем позакрывают рты, Пагубагон против не будет.

– Поэтому ты пришла за ней сюда, – говорит господин Кроуиф.

– Верно.

– И как же ты, будучи правительницей нашего великого острова, решишь её судьбу?

– Я… я… – запинается Королева-дитя. – Решила её не наказывать. В фестиваль секретов принято проявлять милосердие. Но я сделала ей внушение и напомнила, что правила наших фестивалей лежат в основе наших ценностей как пагубагонцев.

Кажется, господин Кроуиф молчит полвека. Опускаю подбородок, глядя на Королеву-дитя украдкой. Ужас наполняет меня, когда представляю, какое наказание может меня ждать. Никакой шептальни на этот раз. Прямиком к утёсам.

– Очень хорошо, – говорит он в конце концов. Затем бегло смотрит в мою сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Помни, Дельферния, во время фестиваля секретов нашей лжи достаточно, чтобы наши желудки были сыты.

Киваю. Подыгрываю. И я знаю, знаю, знаю, что не могу доверять Королеве-дитяти. Никогда. Она не защитит меня, если спою в саду Всех безмолвий. Блай говорил, что её язык словно крючок. И даже если море не утаскивает поющих девочек в свои воды, мужчины, вооружённые беззвучием, способны сделать так, чтобы те попробовали соль на вкус.

Королева-дитя смотрит на круглый соконец в своей руке. Слёзы на её щеках высохли.

– Возвращайся в свои покои, Дельферния, – говорит она.

– Да, Дитя, – шепчу я.

Господин Кроуиф останавливает меня, хватая за рубашку.

– Дитя, быть может, забыла, что мы не называем отвернувшихся по именам, но я помню, кто ты такая. Позаботься, чтобы завтра твоё мерцание было у моей двери.

Пытаюсь оттолкнуть его нижней частью ладоней, но он стоит, неподвижно как камень, после чего вытесняет меня в темноту коридора.

Тогда-то я понимаю. Существует кое-что пострашнее чудовищ, сделанных из камня, и морей, которые ждут, пока поющие девочки уснут, чтобы схватить их за лодыжки.

Существуют чудовища из плоти и крови.

И смотритель один из них.