Всё время ощущаю вкус моря.

Ветер оставляет слой соли на губах, а на ресницах блестят крошечные кристаллики. Они словно застарелые слёзы, напоминающие мне, что я в одном шаге от утопления. Напоминающие мне, что случается с девочками вроде меня.

Девочками с певчими горлами.

Прошло пять дней после того, как я покинула обитель, а Блай так и не попросил меня создать мерцание. И не упоминал о золотой птице с тех пор, как сводил меня в свою пещеру.

Море всё ещё кружит мне голову, стоит оторвать от земли ногу. Но мне нельзя бояться неба. Нельзя позволить Девятой Матери одержать верх. Она сказала, что здесь мне будет хуже, но ничто не может быть хуже, чем быть запертой в обители, – даже очутиться в зубастопастых волнах. Мне не хочется верить её словам, поэтому сделаю всё, чтобы их опровергнуть. Буду соблюдать законы Пагубагона. Даже думать не буду о пении.

Особенно на фестивале Поющей Морю.

Стою на чёрном-пречёрном пляже, окружённом фонарями – застеклёнными золотыми коробками, наполненными осколками умолкамня. Толпы владеющих звучат как собирающиеся бури, их колокольчики – раскатистый хор. Их можно услышать издалека – в отличие от господина Кроуифа. Захоти вы отсюда сбежать, колокольный звон был бы как нельзя на руку, выдавая преследователей. То есть если бы вам было куда бежать.

– Буду соблюдать законы Пагубагона, – шепчу я. – А они будут блюсти меня.

Хорошо, что идёт фестиваль: можно отвлечься.

Каждый день в Пагубагоне облачён в новый наряд. Фестиваль колоколов, фестиваль поцелуев.

Вчера был фестиваль пальцев. Целый день владеющие собирались на перьевале, чтобы разыграть гаммы и посмотреть, кто сможет исполнить самые длинные партии на одном дыхании. Угощались печеньем в форме больших пальцев, обмакнутым в сладкий чай из листьев языкоплодов.

Позавчера был фестиваль небес. В нём не было особого смысла, серьёзно, нужно было просто смотреть вверх и преисполняться благодарности. Пляж заполонили владеющие, лежавшие на спинах и пристально смотревшие вверх, будто пытаясь расшифровать язык облаков.

Королева-дитя появляется на фестивале Поющей Морю в сопровождении господина Кроуифа. Шлейф её развевающегося, как туман, платья цепляет мелкие, сглаженные морем кусочки умолкамня. Она отпускает на бурном ветру красные шёлковые ленты, очевидно, окрашенные соком языкоплода. Они похожи на окровавленные бинты.

Владеющие и жёны, стиральщицы и даже отвернувшиеся собирают ленты. Их наматывают на пальцы, завязывают вокруг шей. Вылавливают насквозь промокшими из моря. Они как бы языки. Ведь именно язык Поющей Морю привёл её к погибели – призвал волны унести её из постели.

Знаю, что фестиваль придуман, чтобы праздновать кончину Поющей Морю, но её праздновать я не стану. Отпраздную борьбу, которую разглядела в её глазах, в обители и старых скорбях.

Пелерины облаков застилают горизонт, а море плюется и дрожит набегающими волнами. Стараюсь не смотреть на ленты, стараюсь не представлять, что на них кровь. Стараюсь не думать, как облака тянут ко мне истёртые пальцы, чтобы схватить и унести…

– Вот ты где!

Подпрыгиваю, оборачиваюсь. Это Линна, одетая в безмолвное платье стиральщицы. Щёки румяные, будто она только что пробежалась.

– Добрый вечер, – здороваюсь я.

Смотрю, как она впитывает в себя фестиваль: кисловатый запах языкоплодового вина, мокрые ленты, колышущиеся на поверхности моря. Музыка, льющаяся из каменных флейт, словно разматывающиеся катушки подожжённых ниток. Владеющие высовывают языки, изображая, как тонут, смеясь до упада, в то время как стиральщицы черпают ладонями морскую пену. Жёны одеты в слои шёлка, окрашенного лепестками морецветов, рукава расшиты золотом, глаза затмевает скука. Отвернувшиеся неспешно перемещаются между ними, глядя на горизонт так, словно это очередная каменная стена. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь задумывался о том, кем Поющая Морю была на самом деле? Она не просто история, которой можно пугать детей по ночам.

– Не боишься, что тебя увидит господин Кроуиф? – говорю я Линне. Но улыбаюсь. Потому что невозможно смотреть на эту девочку и не улыбаться – и не иметь надежды.

– Я оделась так, чтобы не выделяться, – говорит она, доставая из кармана юбки некрупный языкоплод и протягивая его мне. – И буду держаться от него подальше. – Она замолкает, смотрит мне через плечо. Затем шепчет: – Ты же знаешь, что за тобой следят?

Оглядываюсь и вижу, что на меня смотрит Королева-дитя.

– Думаю, мне не следовало приходить сюда одной, – говорю я. – Но мой владеющий не очень-то любит фестивали.

Правда в том, что Скорбный связывает меня в узлы. Не хочу сидеть в своей золотопыльной спальне в ожидании, когда Блай попросит составить ему компанию. Он почти все дни пропадает – в этой своей пещере. Вырезая глаза и ладони, зубы, когти и крючковатые клювы. И держа золотую птичку за стеклом.

– Твой владеющий не здесь? – спрашивает Линна.

– Нет. – Сбоку от меня накатывает волна с лентами-языками. Желудок наполняется крыльями испуганных птиц. До сих пор не знаю, почему он так и не попросил меня создать мерцание. До сих пор не знаю, почему у него моя золотая птица – и собирается ли он когда-нибудь сказать прямо, что знает: она моя. – Он почти не выходит из старых скорбей.

Линна прищуривается.

– Погоди. Так ты отвернувшаяся принца? – Моё лицо вспыхивает. – Скорее расскажи мне о нём, – говорит она, улыбаясь и хватая меня за плечи. – Он действительно такой чудаковатый, как поговаривают? Чудики лучше всех.

Ничего не могу с собой поделать – смотрю на неё, и смех вырывается из груди. Глаза Девятой Матери всегда вызывали у меня ощущение, будто мои ладони размером с обеденные тарелки. Я чувствовала себя неуклюжей под её взглядом, словно меня слепили из подобранных вещей. Словно мои собственные зубы не помещались у меня во рту. Но с Линной всё иначе.

– Ну, пожалуй, он немного чудной, – говорю я. – Постоянно цитирует стихи.

Линнино лицо сморщивается, как притоптанный морецвет.

– Не сильно-то чудно, – говорит она, явно разочарованно.

Снова смеюсь. За всю жизнь столько не смеялась. Дважды. За один вечер. Интересно, слышало ли меня небо. Пытаюсь посмотреть наверх, но тошнота поднимается от пальцев ног волной. Смотрю на землю, посасывая язык, пока приступ не проходит.

Линна всё ещё выжидающе на меня смотрит.

– Ладно, могу сказать, – шепчу я. – У него есть пещера. И он вырезал из стен разных громадных чудищ, и они выглядят почти… выглядят почти живыми.

– Живыми! – вскрикивает Линна. – Это уже кое-что. – Она выхватывает фрукт у меня из руки, пожимает плечами и откусывает от него. – Раз уж ты всё равно не ешь, – говорит она с набитым ртом.

– Но вообще он вполне обычный человек. – Перекатываю камешек носком сапога. – Просто ему нравится быть дома.

– Верно, – говорит Линна, её язык окрасился в тёмно-красный. – Ну, живи я в Скорбном, тоже не выходила бы за порог, если честно.

Умалчиваю, что старые скорби разваливаются на части. Умалчиваю, что сверкачей там больше, чем слуг. Умалчиваю, что я там всё время одна, пытаюсь не слышать слабое пение, доносящееся из сада Всех безмолвий, когда ветер дует определённым образом.

Словно и сама слыша этот навязчивый звук, Линна говорит:

– Мне пора. – Должно быть, она заметила мольбу «не уходи» в моих глазах, потому что добавляет: – Но если хочешь посмотреть мою обитель, встретимся у статуи Рулуна Арфермола позже?

– Договорились, – говорю я, желая пойти, но понимая, что этого делать не стоит. Тем более если Блай подозревает меня в пении. Тем более если за мной следит Королева-дитя.

Линна берёт меня за руку и от души чмокает в щёку, а затем удаляется, как взмах умолкамнем в ладони танцующего владеющего. Через мгновение она исчезает – поглощённая ночью. Недоеденный языкоплод у меня в руке.

Всё ещё чувствую на себе взгляд Королевы-дитяти, словно холодные капли дождя на шее. Кутаюсь в жакет поплотнее. Её пристальный взгляд будто вилка в ботинке. Не могу ни уйти, ни двинуться с места не прихрамывая.

Языки-ленты цепляются за чёрные скалы, дрейфуют на поверхности моря. Меня окружает ревущий ветер. Слышу смех Королевы-дитяти и чувствую, что она уже не смотрит на меня. Поворачиваюсь и вижу её посреди толпы владеющих. Они завязывают вокруг её шеи красную ленту, а она делает вид, что сопротивляется. Господин Кроуиф молчит, уставившись в спину Королевы-дитяти, словно та птица в клетке, которую в любой момент выпустят на свободу.

Тишина, стоит к ней прислушаться, громче любого звука.

Смотрю на море: вечно плещущееся, и вздымающееся, и погружающееся в безмятежность, снова, и снова, и снова. Я правда верю: что угодно лучше жизни за камнем. Правда, правда. Но я тоскую по дуплистому дереву. По безопасности обители. И по наказаниям Девятой Матери. Затянувшиеся коростами ранки покалывает. По крайней мере, я знала, когда они грядут – её хлещущие и жалящие уроки.

«Молчи, Дельферния…»

Я понимала правила внутри обители.

Здесь же, снаружи, правила не понимают меня.