Когда с поцелуями покончено, Королева-дитя указывает на сад позади нас. Каждый свисающий лист и изогнутая ветка сверкают в свете, который просачивается сквозь сгущающиеся облака.

– Можете побродить по золотому саду Первого Короля, – говорит она. Море поднимает голову. – Но помните: это тихое место. Любые звуки запрещены. Даже шёпот.

Мне не хочется гулять среди мёртво-золотых цветов ни молча, ни с песней. Но мне также не хочется привлекать к себе внимание ещё сильнее.

Когда те другие направляются к блеску кучерявой листвы, я поднимаюсь на ноги, закрывая глаза. Спотыкаюсь, хватаюсь за ветки, когда добираюсь до сада. В голову бьёт яркий свет.

Я бы не смогла побродить по нему, даже если бы мне позволили ноги. Я слишком встревожена для прогулки – меня не покидает беспокойство, что Королеве-дитяти известно моё имя и список грехов. Беспокойство, что и море о них вскоре узнает.

Небо опускается мне на веки, облака давят на лоб. Оглядываюсь назад, чтобы увидеть край утёса, стараясь не смотреть на хмурые небеса. Но это как когда не можешь отвести взгляд от выпавшего из гнезда яйца. Желудок сжимается, лёгкие съёживаются, и я пытаюсь закрыть глаза…

Но не могу.

Скалы внизу, разбивающееся о них море.

«Вжух» ветра выбивает весь воздух у меня из груди. Хватаюсь за дерево, прислоняюсь к нему, пробираясь сквозь переплетения веток. В сад. И тогда меня окружает беззвучное сверкание золота.

– Боишься высоты? – Испуганно оборачиваюсь. Королева-дитя сама предостерегала, что в саду разговаривать нельзя. Но это она. Обращается ко мне. – Всё в порядке, – произносит она, прижимая палец к губам. – Я никому не скажу, если не проболтаешься.

– Я не боюсь, – шепчу еле слышно даже для себя. Я бы ни за что не призналась в своём страхе. Тем более недоброжелателю.

– Не знала, что Блай собирался выбрать отвернувшуюся, пока не увидела, как он говорил с тобой сегодня. – Она осматривается, чтобы убедиться, что никто не следит за её губами. Глаза бегают туда-сюда. – Разумеется, в этом нет ничего незаконного, поскольку принц Пагубагона может делать всё, что ему заблагорассудится – пока это не беспокоит смотрителя, что, когда дело касается Блая, случается редко. Он не очень-то им интересуется. – Смотрю на слова, сочащиеся у неё изо рта. – Я это к тому, – говорит она, – что мы теперь семья. Она подходит ближе, приподнимая мой подбородок костяшкой пальца. Одно из колец впивается мне в горло. – Он хорошо заботится о тебе в старых скорбях? – спрашивает она. – Получается дышать среди всей той пыли?

Киваю. Блай, может, и держит мою золотую птичку в клетке, но свободы у меня больше, чем когда-либо. Он наверняка слышал, как я пела, но не думаю, что он собирается кому-то об этом рассказать. По крайней мере… надеюсь, что он этого не сделает. Надеюсь, что он этого не сделает. Надеюсь, что он этого не сделает.

Внезапно небо освобождается от дождя. Капли стучат, как маленькие камешки. Всё ещё держусь за дерево рядом с собой. Свисающие с ветвей плоды с листьями качаются на ветру.

Но Королева-дитя запрокидывает голову и высовывает язык. Ловит ртом капли дождя. Если снять с неё кольца с короной, она могла бы быть девочкой вроде меня.

«Молчи, Дельферния».

Дождь льёт всё сильнее и сильнее.

Те другие сбиваются в стайку, чтобы укрыться за высоким деревом: на золотой коре выгравированы узоры, ветви раскинулись, как сводчатый потолок. Неохотно следую за ними, не желая привлекать к себе внимание. Вблизи вижу, что каждый лист огромного дерева – это сверкающий ключ. В воздухе звучит множество секретов. Дождь прекращается. Капли оседают на каждой поверхности, отражая – и разбивая вдребезги – небо.

Затем Королева-дитя присоединяется к нам под густыми золотыми ветвями. Она промокла насквозь. Пряди сырых волос прилипли к щекам.

Уже начинаю думать, что она сейчас рассмеётся – что мы все вот-вот примемся кататься по рыхломшистой земле, судорожно вдыхая между взрывами хохота, – когда позади неё появляется господин Кроуиф. Словно отчитанная его молчанием, она расправляет рукава.

Должно быть, мой пристальный взгляд обжигает её, потому что она оборачивается на него ответить. Смотрит, как я неловко переминаюсь в своем поколоченном теле и натирающей обуви.

Скалы напевают моё имя. Океан клубится паром.

Хочу отвести глаза, но за пределами клетки пристального взгляда Королевы-дитяти слишком просторно. Всё зудит, как пойманный в ловушку сверкач, – кроме Королевы-дитяти. Если моргну, обращусь в пыль.

Она подходит ко мне, не отводя глаз, и берёт меня за руку. Пальцы холодные от дождя.

Она улыбается так, будто у неё есть секрет.

Или так, будто она знает чей-то.