Королева-дитя восседает на троне на краю утёса, бледное море струится позади неё как вуаль. Спина прямая. Ногти острые. На голове маленькая зазубренная корона. Глаза яркого золотисто-карего оттенка, но кожа представляется мне холодной на ощупь. Она немного похожа на Поющую Морю, только её линии резче, словно родительница создала её из стекла.

Скорбный смотрит в её сторону, и сад Всех безмолвий будто озеро расплавленного золота позади нас. Небо чистое, как око.

Все мы здесь, у скал, чтобы встретиться с ней. Я и шестнадцать из тех других. И Блай, который стоит рядом со мной, будто пытается защитить меня от надвигающейся бури – бури, приближение которой может видеть он один. Его лицо так близко к моему, что я чувствую, как его челюсти сжимаются и разжимаются у моей щеки.

Наблюдаю за Королевой-дитятей.

– Почему её называют Королевой-дитятей? – шепчу я, не в силах оторвать глаз от её угловатого лица.

– Ну, она дитя, – говорит Блай. – И королева, – он пожимает плечами. – Недавно был её четырнадцатый день рождения.

– И почему она сидит так близко к краю утёса? – Я дрожу, думая об этом. Крутой обрыв. Камни внизу.

– Это ритуал, придуманный господином Кроуифом. Девятый Король тоже его проводил. Он создан демонстрировать непогрешимость – абсолютную непогрешимость – монарха, ведь море и не помыслит его унести.

– Ну а как же «даже те, кто грезит…»?

– Должны быть настороже, верно. – Блай отодвигается, и я встречаюсь с ним взглядом. – Дело в том, что во сне невозможно оставаться непогрешимым. Сон – время, когда секреты расшевеливаются.

Опускаю взгляд на ладони, силясь подобрать слово, которое изменит ход беседы.

– Девятая Матерь говорила, что она сильная, – замечаю я.

Блай усмехается.

– Она полна решимости продолжить политическое наследие отца – это правда. Позаботиться о том, чтобы ни у одной девочки не было права на музыку. На твоём месте я бы держался подальше и старался не привлекать внимания.

Во рту у меня сухо, словно его набили опавшими листьями. Он знает, что это я пела. Он знает, знает, знает. Но не говорит. Должно быть, ему что-то от меня нужно.

Надеюсь, что я могу это дать.

Надеюсь, это не мерцание.

– Вы близки? – спрашиваю я, пытаясь помешать мыслям растить сад отчаяния в моей груди.

– Мы разлучены с моего рождения. Я живу в старых скорбях – восточном крыле Скорбного, – а она росла в западном крыле, новых скорбях, под присмотром господина Кроуифа. Меня передавали от одной няни к другой, предоставив меня самому себе в библиотеке Поющей Морю, в то время как Дитя обучал смотритель. – Он вздыхает. – У меня порой хоть и соскальзывает с языка всякое, но Королева-дитя и смотритель – их языки словно крючки.

– Крючки?

Блай понижает голос:

– Господин Кроуиф родился без музыки. Куда бы он ни шёл, тишина окружала его, словно окутывающая тень. Владеющим ему было никак не стать, так что он воспользовался своим беззвучием, чтобы заполучить власть – принялся шпионить. И обнаружил, что, стоит прислушаться повнимательнее, у каждого найдётся секрет. Даже у ближайших советников короля. Мало-помалу он настроил короля против каждого из них. Пока не остался только он сам. Такой должности, как смотритель, до появления господина Кроуифа вообще не существовало. Он придумал её, хотя теперь ведёт себя так, словно та всегда была частью истории Пагубагона. И постоянно нашёптывает Королеве-дитяти на ухо.

– Он настроил её против тебя.

– Он не дал нам ни малейшей возможности быть братом и сестрой. Он воспитал её на своих идеях, и я не думаю, что у неё есть своё мнение. Он приучил её ненавидеть меня. И мою мать. Он всех приучил ненавидеть мою мать.

Блаю здесь тоже нет места. Как Линне. Как мне.

Снова смотрю на Королеву-дитя. Она красива – как каменные ножи с вырезанными из золота рукоятками. Когда она говорит, мне трудно не представлять, что во рту у неё вместо зубов блестящие иглы.

– Отвернувшиеся, – произносит она, раскидывая руки в стороны, – добро пожаловать на фестиваль поцелуев. По традиции каждая освобождённая отвернувшаяся должна поцеловать руку своего правителя. Ведь, в конце концов, вы на воле по милости Лада Арфермола.

Поворачиваюсь обратно к Блаю, но он исчез.

Море свистит, словно напоминая мне о своём присутствии. Земля то опускается, то поднимается у меня под ногами. Без Блая мне не за кого ухватиться, и я клонюсь вправо, теряю равновесие, оседаю на землю. Большой палец пульсирует.

Затем вспоминаю слова Блая. Пускай не могу повиснуть у него на руке, но могу ухватиться за них. Пытаюсь вспомнить то, что он говорил в пещере. «Пагубагон построили ради золота. Королевская семья богата благодаря отвернувшимся». Без нас этот величественный город рассыпался бы и рухнул в море.

– Без нас, – шепчу я. – Без нас, – повторяю эту фразу до тех пор, пока колени не перестают дрожать. До тех пор, пока не могу снова стоять.

Начинаю представлять себе упадок Пагубагона – медленно трескающийся камень, набегающие волны, статую Рулуна Арфермола, опускающуюся, как старая реликвия, на дно океана, – когда появляется господин Кроуиф, его беззвучие громче захлопнутой двери. Он встаёт перед Королевой-дитятей, заслоняя её свет.

– Господин Кроуиф, – говорит Королева-дитя, ёрзая на троне. – Добрый день. Мы как раз собирались начать с поцелуев.

Он встаёт сбоку от неё.

Именно господин Кроуиф подаёт сигнал одной из тех других, указывая на неё подбородком. Та подходит к трону, наклоняясь, чтобы поцеловать руку Королевы-дитя в золотых кольцах. Но глаза Королевы-дитя скользят поверх её головы, изучая наши лица.

Море медленно приближается ко мне.

– Без нас, – шепчу я. – Без нас. – Это странная мантра, но она сосредотачивает мой разум на единственной мысли: Девятая Матерь говорила нам, что мы ничто, но мы важны. Я важна, даже если неспособна создавать мерцание. Вспоминаю тяжесть золотой птицы на ладони. Я умею создавать жизнь.

Господин Кроуиф указывает на меня своим подбородком-копьём.

Подхожу к Королеве-дитяти. Она протягивает левую руку. Наклоняю голову, прикасаюсь пальцами к губам, затем целую не тронутые шрамами костяшки, задевая носом золотые кольца с камнями, украшающие её пальцы.

Её шёпот такой быстрый, такой лёгкий – словно сверкач, копошащийся у меня под одеждой, – что я почти не слышу его.

И всё же я его слышу.

А ещё чувствую запах.

Её дыхание пахнет спелыми языкоплодами.

– Как тебя зовут?

Поднимаю взгляд. Корни её ресниц золотистого цвета. Мой язык перестаёт работать, и проходит немало секунд, прежде чем я, запинаясь, произношу слоги и, пошатываясь, возвращаюсь под затянутое тучами небо.

Королева-дитя расправляет рукава, расшитые бледным золотом, готовясь принять следующую из тех других.

Наблюдаю за ней.

Кажется, она всё время смотрит куда-то мне за спину – на запутанный сад, который вырисовывается там вдалеке, сплошь переплетённые ветви и нешелестящие листья.

Спрашивать имя отвернувшейся не подобает никому – тем более правителю.

Она что-то знает. Пытаюсь держаться за свою мантру, помнить, что без нас Пагубагон был бы ничем, но та выходит искажённой, и ветер её уносит.

Где-то вдалеке слышен плач – всхлипывания и баюканья. Похоже, поёт женщина. Похоже, она поёт траурную песню. Но кто бы отважился на такое? С тех пор как Поющая Морю очутилась в пасти океана за ослушание.

– Без нас, – произношу я, язык немеет. – Без нас. Без нас. – Но слова утратили свою силу. Большой палец снова пульсирует, словно напоминая о боли.

«Вот что тебя ждёт, Дельферния».

Пускай Блай говорящий стихами принц, но я зверь похуже. Я безмерцательная отвернувшаяся, в голове которой тесно как в клетке обителькрыла.

«Молчи».

Утихомириваю свои мысли.

Вот – опять этот звук.

Вой на воющем ветру.