Утро наполняет мою спальню ослепительными взвизгами света. Разглядываю стены, надеясь увидеть что-то, чего не замечала прежде, – деталь, которая соберёт картину воедино. Но закрученные узоры лишь закручиваются сильнее, затуманивая зрение. Моргаю, пока в глазах не проясняется.

И тут слышу каменную флейту.

Иду на звук и нахожу Блая в окутанной пылью комнате.

Потолки и стены покрыты грязным по краям золотом – золотом, на котором вырезаны изображения. Сады, затопленные зазубренными волнами, книги с ключами, свисающими со страниц, девочки с пылающими лёгкими.

На украшенных резьбой золотых стенах висят прямоугольники из полированного камня с высеченными на них портретами.

Холод оплетает шею, как шарф.

Они напоминают мне портреты матерей в шептальне. Только на этих изображены мужчины и мальчики, держащие каменные флейты, и женщины, сложившие руки на коленях, платья омывают их складками белого шёлка подобно тому, как вода окружает скалы. Здесь есть даже портрет Поющей Морю. Я узнаю её – нарисованные чёрные глаза полны борьбы. Живот круглый, как полная луна. Рядом стоит Королева-дитя, её волосы украшены морецветами. Должно быть, портрет вырезали незадолго до того, как Поющая Морю спела в саду Всех безмолвий.

Поворачиваюсь к Блаю. Он сидит на потёрто-истресканном стуле, играя хаотичную, скороходную песню. Он не поднимает взгляда с тех пор, как я вошла. Такое ощущение, что музыка закрывает ему глаза своими ладонями.

Сажусь на поеденную сверкачами подушку. Пыль распускается вокруг филигранью и оседает прежде, чем Блай вскидывает глаза, встречаясь со мной взглядом.

– О, – произносит он смущённо. – Не заметил, как ты вошла. – Он опускает каменную флейту.

Прочищаю горло.

– Доброе утро, принц Арфермол.

– У меня много имён, но это самое ненавистное, – произносит Блай. – Вижу, ты нашла вещи, которые я для тебя оставил.

– Да, – говорю я, и у меня возникает чувство, будто все вырезанные на стенах лица одновременно обратили на меня свои взоры. Рубашка на мне мягче собственной оттёртой кожи. Застёгивается не спереди, а сзади, и мне потребовалась целая вечность, чтобы в неё влезть. Затем идут брюки и жакет из плотного шёлка с манжетами, которые колышутся, как гребни волн.

Непривычно носить брюки и жакет. Того непривычнее носить светлые шелка. Но ещё это удобно. Я одета как Блай – хотя на моих вещах есть завитки вышивки, а его просты, как затянутое облаками небо. Хотелось бы счесть этот жест за проявление дружелюбия, но голос Девятой Матери у меня в голове стучит, как кулак по двери, твердя, что для Блая это лишь способ напомнить мне, что я отличаюсь от тех других.

Что он знает: я пою.

Больше ни за что, ни за что. Ни за что не издам и ноты. Никогда. Буду скрывать свою тягу к музыке, словно обителькрыл, высиживающий яйцо.

У ног Блая стоит чаша с языкоплодами. Машинально тянусь, чтобы взять один – ненавижу языкоплоды, но сейчас умираю с голода, – когда Блай поднимает руку.

– Постой, – говорит он, и в голове звучит голос Линны: «Постой, постой, постой». Не могу представить её в обители. Мысленно рисую картину, как она танцует под звёздами. Мысленно представляю, как танцую с ней – и при этом пою. Создавая мерцание в ночном небе. Чувствуя себя, как дерево среди деревьев.

– Существует традиция, – говорит Блай.

Линна испаряется.

– Традиция?

Блай кладёт каменную флейту в открытый чехол и встаёт. Не могу оторвать глаз от инструмента. Вырезанный из умолкамня, с гравировкой в виде крыльев летающих птиц, клавиши – линия кудрявых волн. Вспоминаю каменную флейту Линны. Мне следовало её подобрать. Следовало забрать с собой. Но музыка мне не принадлежит. Никогда не принадлежала. И не будет.

Блай берёт языкоплод из чаши. Разламывает его пополам. Красный сок капает на пол, смешиваясь с пылью. Он выжимает немного на ладонь, показывая жестом, что хочет повторить то же с моей.

Протягиваю руку – ту, которая без бинта. Не хочется думать о крови, но сок стекает по линиям, образуя на ладони кривую «М», как если бы мне разрезали кожу, и я вновь оказываюсь на Зубном Ряду, и Девятая Матерь приближается с деревянными щипцами…

– Ладонь облизывают в знак капитуляции, – говорит Блай. Его слова увлекают меня обратно в комнату с лицами. – У меня не будет от тебя секретов, пока у тебя не будет секретов от меня. – Он облизывает свою ладонь и кивает, чтобы я повторила за ним.

Этого обещать не могу. Даже если он уже и так слышал, как я пою.

Но опускаю глаза и слизываю сок с кожи. Ладонь солёная на вкус.

Блай протягивает мне обе половинки языкоплода, затем садится и осторожно достаёт каменную флейту из её ложа. Начинает играть. Всегда думала, что музыка звучит как заданный миру вопрос. Но музыка Блая скорее звучит как рассказ – будто он рассказывает историю обо всём, что потерял.

Под взглядами королей и королев Пагубагона у меня пощипывает щёки.

Поворачиваюсь посмотреть на Поющую Морю снова. Шепчу ей молитву. Короткую молитву. Одно слово: «Прошу».

Грохот. Поворачиваюсь к Блаю. Он уронил каменную флейту на пол.

– Извини, – произносит он, поднимая инструмент.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Я пообещал, что у меня от тебя не будет секретов, – говорит он. – Дельферния?

– Да?

– Хочу кое-что тебе показать.