Несколько часов спустя вылезаю из постели, засовываю ноги обратно в туфли. Мне хочется перемещаться по музыке, хочется, чтобы музыка унесла меня отсюда – даже если сотру пальцы в кровь.

Блай – принц Блай – заверил меня, что я скоро привыкну к жизни в Скорбном. Это случилось после того, как я бросилась бежать через твёрдые заросли сада и ветки расцарапали мои руки, шею и спину.

Я прежде не знала, что сады бывают когтистыми.

Блай показал мне мою спальню – небольшое помещение с каменной кроватью и стенами, украшенными золотой резьбой, в каждой выемке и углублении которой собирается пыль.

– Спи среди призраков, и будешь спать крепко, – сказал он, указывая на стены. Они рассказывали какую-то историю о волнах, руках и ртах. Ровно посередине было дерево с ключами вместо листьев.

– Твоя работа? – Спросила я, проводя пальцем по гребню волны.

– Всё это – мои сны, – ответил он. – И кошмары. – Выходя из комнаты, он бросил через плечо: – Спи крепко, грезящая, как я. Спи, видя море. Даже те, кто грезит…

– …должны быть настороже, – отзываюсь я.

Но на сон я в тот момент не была способна.

Не один час протаращилась на стены, пытаясь разгадать их язык. Крючкозубые ползучие растения, закручивающиеся по углам, и деревья, изрыгающие пламя. Ладони с испуганными глазами на кончиках пальцев, которые тянулись к волнам из осколков стекла и хмурившимся солнцам. Глаза щипало от усталости – но я продолжала всматриваться, считая, что стены ожили. Мне казалось, что они живые.

Мне продолжает так казаться.

Представляю, как они подползают ко мне. Глаза моргают, как око Блая по ту сторону стены обители. Мне хочется выбраться отсюда, сбежать – оказаться где угодно, только не здесь. Потому что Блай ошибается. Я не приспособлюсь к жизни в Скорбном – ведь не умею создавать мерцание. Скоро он это узнает. А если я его разочарую, он расскажет Королеве-дитяти, что слышал, как я пою. Непременно расскажет. Непременно.

Вскоре море подцепит меня языком.

Вожусь с затхлым одеялом, заворачиваюсь в него, чтобы скрыть под ним одеяние отвернувшейся. Снимаю наволочку с подушки, сворачиваю её в полоску и завязываю вокруг лба и ушей, чтобы спрятать под ней прокол отвернувшейся. Ухо такое чувствительное, что, когда его касается шёлк, я вынуждена прикусить язык. Не умею терпеть боль – явно недостаточно хорошо для того, кто попирает все известные законы Пагубагона.

Девятая Матерь сказала бы, что моя натура трусливо-преступна.

Выскальзываю в широкий проход, подол платья и золочёный край одеяла волочатся по грязи, оставляя за собой след.

Сад Всех безмолвий – странное, печальное место: сад, который не растёт. В саду должна быть жизнь, чтобы он мог таковым называться. Пускай мой лес внутри обители полуживой, но в нём по крайней мере бились крылья, порхали и поблёскивали сверкачи, дождевые черви копошились в его земле.

Я даже не попрощалась с обителькрылами, а теперь никогда их больше не увижу. Они зачахнут и умрут в обители, заточённые Девятой Матерью. Никогда не узнают, каково это – сминать небо крыльями.

«Крылья» – при этом слове поднимается ветер. Он рвёт одеяло под разными углами, чтобы сорвать его с меня.

И я бегу, бегу.

Улицы города пустынны, и всё же я ступаю неуверенно, избегая ритма. На случай, если кто-нибудь слушает. На случай, если кто-нибудь наблюдает.

Думала, Пагубагон возьмёт мои ладони в свои и погладит меня по голове, но даже здесь для меня нет безопасного места. Небо всё время свирепо глядит. Море бушует, бушует. Борюсь со стеной ветра.

Мне хочется убежать. Найти способ выбраться отсюда. Но стоит один раз взглянуть на бескрайнюю серость, которая окружает остров, и я понимаю – это неосуществимо – ни хоть на каплю, ни хотя бы во снах.

Иду, стараясь не обращать внимания на грызущее чувство в груди, пока не оказываюсь у перьевала. Следую вдоль его края-дуги, пока не дохожу до ступеней и статуи человека с согнутой шеей – руки вытянуты, ладони смотрят в небо. Вокруг него кружатся сверкачи. У основания статуи небольшая табличка, где говорится:

«РУЛУН АРФЕРМОЛ

ДЕВЯТЫЙ КОРОЛЬ»

Ветер стихает, превращаясь в робкое дуновение.

Сверкачи упархивают, и море разглаживается, как натянутая шёлковая простыня. Смотрю, как оставленные колокольчики перекатываются по дну перьевала, негромко позвякивая, отчего то, что осталось от ветра – лёгкий бриз, – звучит так, словно на нём одеяние владеющего.

И тут вижу девочку.

Худая, как обрезанная тень, пристально глядит на меня, вздёрнув подбородок. Кожа белая, как звёзды. На ней платье стиральщицы – шёлк, окрашенный красным соком языкоплодов. На плечах легкий жакет.

Разлепляет губы. Поправляю одеяло, пытаясь скрыть под ним платье отвернувшейся, и начинаю удаляться. Но её шаги преследуют меня – лёгкие шаги, словно она пересекает защищённый перевал по гладкой горной поверхности, каменные каблуки мелодично постукивают по земле.

– Постой! – окликает она.

Останавливаюсь, поворачиваясь к девочке-тени – надеясь, что она не станет шуметь.

Снова поднимается ветер. Луна задевает лицо стиральщицы, и это – это она. Та владеющая, платье которой всего несколько часов назад было расшито сотнями золотых колокольчиков. Девочка, так красиво игравшая на каменной флейте, что господин Кроуиф швырнул её в рыхломох.

– Извини, не хотела тебя напугать, – говорит она.

– А я и не испугалась, – говорю я, но снова начинаю идти, в сторону Скорбного – на своё место, как сказала бы Девятая Матерь.

Буду спать в саду, если надо, лишь бы не возвращаться в обступающие со всех сторон стены. Буду спать там, где пела Поющая Морю, и представлять, что её песня по-прежнему живёт здесь, оплетающая ветви согнутых из золота деревьев, словно паутина восьминожки. Не могу позволить себе нарушить больше правил. Более того, не могу позволить, чтобы ещё один человек стал свидетелем того, как я их нарушаю.

Владеющая поспевает рядом со мной, протягивая руку.

– Я Линна, – говорит она. – Линна Ландд.

– Знаю. Ты представила сама себя в обители.

– Только потому, что господин Кроуиф произнёс бы моё имя неправильно.

Это заставляет меня остановиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Раньше у меня было другое имя. Пока я не выбрала для себя новое. Пока не выбрала подходящее. Оно тебе нравится?

Я от него в восторге. Оно словно две пропетые ноты – идеально подходит девочке, которая играет на каменной флейте так, как это делает она. Но я этого не говорю. Опускаю взгляд и киваю.

– Как это – подходящее? – спрашиваю я.

– Имя должно быть человеку впору, как обувь правильного размера. С моим же было не так. Вот я его и сменила.

На протяжении тысячи секунд не знаю, куда девать глаза, ладони, стопы.

– Я не спасла твою каменную флейту, – говорю я. – Прости.

Трусам не положено признаваться в своей трусости. Я это знаю. Но есть в Линне что-то такое, благодаря чему я чувствую себя рядом с ней спокойно, словно могла бы уснуть у её ног и не тревожиться, что получу пинок.

Она пожимает плечами.

– Воспринимаю это как знак свыше, – говорит она, широко улыбаясь. – Побуду какое-то время без музыки.

– Она лежала прямо там, и я… я могла бы. Но он – владеющий. Он ждал, и…

– Умеешь играть? – спрашивает Линна.

Отчаянно качаю головой:

– Конечно нет.

Линна опять улыбается – безо всякой причины, – и её улыбка громче всякой музыки, которую мне доводилось слышать. Вспоминаю мелодию, которую она играла в обители, и кости начинают пульсировать в такт нотам.

Внутри меня боль, которая и голод и не голод одновременно: пустота в сердце. Не хочу возвращаться в пыльную комнату. Не хочу сидеть в саду Всех безмолвий. Пускай там пела Поющая Морю, но ведь Поющую Морю поглотило море.

Не удержавшись, поглядываю на платье Линны снова.

– Куда делись колокольчики?

– О, так то был костюм, который я сшила для фестиваля. Но мне показалось разумнее после того, как господин Кроуиф разразился угрозами, надеть менее звучный наряд, – она произносит слова на манер смотрителя, с язвительной важностью, затем раскидывает руки и делает на камне три па подряд. Ладони в золотой пыли.

– Ты скрываешься? Где собираешься жить? – окликаю её я. Сердце исполняет свой собственный испуганный вальс. Всё, что мне говорила Девятая Матерь, твердит: в Пагубагоне нет места тем, кто не вписывается, как подходящий ключ в подходящую замочную скважину. И Линна – владеющая и стиральщица – не вписывается.

Как безмерцательная отвернувшаяся.

Линна делает пируэт назад.

– Я уже поделилась с тобой несколькими секретами, ты же не поделилась со мной ни одним из своих, – произносит она, расправляя плечи. – Неужели не слышала поговорку? Секреты нужно обменивать, а не раздавать. Секрет за секрет. Иначе кто-нибудь проболтается. – Она вскидывает бровь. Я смотрю на неё, моргая. Затем она пожимает плечами и шепчет у моей щеки, словно не в силах удержаться: – Не скажу тебе где, но расскажу вот что: я живу в собственной обители.

– Обители? – Это слово распирает стенки горла.

– Ты в ужасе, – замечает она, снова смеясь.

Не сдержавшись, смеюсь вместе с ней. Меня удивляет звучание двух голосов, сливающихся в один. Но я отмахиваюсь от этой мысли. Мне нельзя рисковать, создавая музыку с кем-либо. Я не как Линна. Я не владеющая. Я бы никогда не смогла надеть платье, расшитое колокольчиками.

Глаза Линны полны света – она будто выкачала лунный свет, чтобы смастерить свои радужки. Не могу представить эту девочку в обители, даже такой, которую она сама для себя построила. Она сделана из звенящего неба. Она сделана из тысячи колокольчиков, нанизанных на красный шёлк.

– Не понимаю, – говорю я. – Ты всё ещё одна из лучших владеющих Пагубагона? То есть, судя по всему, прежде ты ей была, верно? Тебя ведь пригласили в обитель выбрать отвернувшуюся.

– Была. А теперь нет. Ты слышала, что сказал господин Кроуиф. Музыка мне больше не принадлежит – и всё потому, что я ношу платье. – Она фыркает, затем вздыхает. – Вот что печально: мне не то чтобы не хочется создавать музыку. Но я не смогла бы быть владеющей и самой собой одновременно.

Она произносит слова: «Не смогла бы быть владеющей и самой собой» – так, словно они ядовиты. Вот только я могу представить кое-что пострашней. Более страшные слова. Такие слова, как «поглощает море». Такие слова, как «в прошлом» и «мертва».

– К тому же, – продолжает она, – мне также хотелось создавать мерцание. Как ты. Как отвернувшиеся. Так что я самостоятельно этому обучилась. Первая Матерь говорила…

– Какое тебе дело до того, что говорила Первая Матерь? – спрашиваю я, удивлённая собственными словами.

Это заставляет Линну закрыть рот.

Снимаю с большого пальца повязку, показываю ей оголённую плоть.

Её ладонь зависает над раной, её не касаясь.

– Что произошло? – шепчет она.

– Девятая Матерь. С деревянными щипцами. – Представляю, как посверкивают, освещаемые фонарями, глаза Первой Матери в шептальне. – Девятая Матерь, Первая Матерь – все они одинаковы.

– Но Первая Матерь не… она никогда бы…

Когда слышу, как Линна защищает Первую Матерь, хотя ей никогда не приходилось сидеть под её пристальным взглядом в шептальне, в горле вспыхивает огонь.

– Никогда бы что? – Наматываю бинт обратно на палец.

– Никогда бы никому не причинила вреда, – говорит Линна. – Первая Матерь писала, что мерцание может создавать любой. Она верила в равенство, свободу…

Её слова грохочут по камню. Пагубагон надвигается на меня. Наклонные дома превращаются в волны, которые вздымаются и скручиваются, разбиваются и захлёстывают.

Закрываю голову руками.

– Ты в порядке? – говорит Линна. – Ты побледнела.

Камни вокруг, словно восставшие мертвецы, вертятся и кружатся, а небо смеётся усеянным звёздами языком. Море – извилистая яма отрубленных крыльев. Как тут не побледнеть.

Отворачиваюсь от неё, и ветер возмущается, теребя моё платье и одеяло на плечах, выдёргивая золотые шпильки из волос. Ветер трепал мой пучок с тех пор, как я покинула обитель, и теперь полурасплетённые локоны танцуют у меня за спиной.

Бегу, стараясь не думать о том, что впервые в жизни у меня такое чувство, будто я встретила кого-то, с кем наши души совпадают как два предмета одинаковой формы. Буря в сердце сотрясает внутренности. Наверное, никогда не увижу её снова. Мне не следует. Я уже и так нарушила немало правил. Ветер шипит у лодыжек.

– Постой, – говорит Линна. – Постой.

Но я не оглядываюсь.