Не-Кейд

Первое правило Сейнта Шейда? Грузить тело нужным топливом.

Я вываливаюсь из постели на рассвете, мышцы уже ноют после вчерашних репетиций, и прямиком направляюсь на кухню. Из окон пентхауса открывается золотистый, пыльный вид на пустыню, но моё внимание приковано к столешнице, где я выстроил завтрак, словно безумный учёный — набор пробирок для опытов.

Восемь омлетов. Гора овсянки, замоченной на ночь в миндальном молоке, утопленной в арахисовой пасте и банане. Протеиновый коктейль с двумя мерными ложками сывороточного белка и чудовищной дозой креатина. А ещё, потому что я маньяк, куриная грудка, которую я приготовил вчера вечером. В шесть утра. Потому что это тело? Оно работает не на вдохновении.

Я ем в тишине, одной рукой листая телефон. «ТикТок» требует от меня нового поста — аккаунт Сейнта Шейда словно бездонная яма, жаждущая очередного хайпа. Я игнорирую. В директ-сообщениях настоящее месиво: половина умоляет показать лицо, другая половина предлагает части тела, которые им, вероятно, не стоит выкладывать в интернет. Но ничто из этого больше не заставляет моё сердце биться чаще.

Только один человек способен на это сейчас. И она даже не знает моего настоящего имени.

Эта мысль заставляет меня стиснуть зубы. Допиваю остатки коктейля, ставлю бутылку на стол и направляюсь в спортзал.

Двери лифта открываются в впечатляющее, но, по крайней мере этим утром, пустое пространство на втором этаже. Лаконичное, индустриальное, всё в зеркалах и матово-чёрном покрытии. Здесь тихо, ни инфлюенсеров, делающих селфи в зеркале, ни качков, орущих во время становой тяги. Только я и железо.

Начинаю с подтягиваний с утяжелителем, жилет плотно пристёгнут к груди. Плечи вопят, вены вздуваются на руках. Затем перехожу к махам гирей, 90-фунтовая гиря взлетает в воздух так, будто хочет оторвать мне руки. Мой хват крепок, как сталь, но даже у стали есть предел прочности, и я делаю упражнения до тех пор, пока в глазах не темнеет.

Акробатика не прощает слабости. Если я не смогу удерживать вес своего тела больше часа, то могу разбиться насмерть посреди трюка на глазах тысяч людей. Простая математика.

К тому моменту, как я приступаю к отжиманиям в стойке на руках у зеркальной стены, пот стекает по спине, капая на мат. Моё отражение смотрит на меня, вверх ногами, с вздувшимися венами, покрасневшим лицом, волосами, прилипшими к лбу.

Это та часть меня, которую никто не видит. На сцене Сейнт Шейд выглядит непринуждённо. Но за маской? Это сплошное наказание. Каждое повторение напоминает, что ошибка означает падение с высоты в тридцать футов.

Завершаю растяжкой, которую другие назвали бы пыткой. Подколенные сухожилия дрожат, когда я наклоняюсь вперёд, прижимая грудь к бёдрам. Затем поворачиваюсь. Я ненавижу это и люблю одновременно.

Двадцать минут спустя направляюсь в театр, готовый к ещё одному дню, который выбьет из меня всю душу. В помещении пахнет потом, металлом и перегруженными проводами. А это значит, день будет хорошим.

Марко вышагивает круги по бетону, бормоча подсчёты себе под нос. Джуно сидит на полу сцены, скрестив ноги, и смотрит на меня так, будто уже составляет мою надгробную речь. Потому что я сказал команде, что у меня есть новый трюк, который я хочу проработать.

— Итак, — говорю я, разворачивая чертёж, над которым просидел полночи, — назовём это «Железным сердцем».

— Чёрт возьми, — бурчит Джуно. — Уже тревожный звоночек.

Я не обращаю внимания, с хлопком расправляю лист. Рисунок незамысловатый, но чёткий, исполинский механический пресс, две изогнутые стальные плиты подвешены на цепях. А между ними — я.

— Начинаю в цепях — на запястьях, лодыжках и шее, — поясняю я. — Никаких замков. Никаких ключей. Всё зависит от мышц, точного расчёта и отвлекающего манёвра. У меня будет около шестидесяти секунд до смыкания плит.

— Шестьдесят секунд до того, как ты превратишься в фарш под брендом «Сейнт Шейд», — вставляет Рафи.

— В этом вся фишка, — ухмыляюсь я. — Каждую секунду, пока зрители верят, что я на волосок от смерти, напряжение нарастает. Они буквально ощущают это.

Джуно прищуривается:

— А если не успеешь высвободиться?

— Тогда Лас-Вегас увидит самое правдоподобное шоу в своей истории.

— Психопат, — она швыряет в меня гаечный ключ. Я ловлю его со смехом.

— Не переживай. Будет аварийный выключатель, — говорю я, хотя мы все понимаем, что никакого выключателя не предвидится. Весь смысл в риске. Мне необходим этот край, этот гул на грани гибели, от которого кровь в жилах будто искрится.

Марко качает головой, не отрывая взгляда от чертежа:

— Ты всерьёз хочешь засунуть себя в десятитонный гидравлический пресс, будучи прикованным цепями, прямо на глазах у публики?

— Абсолютно, — отвечаю я коротко. — Но с изюминкой.

Он недоумённо моргает.

— Что значит «с изюминкой»?

— Плиты остановятся в миллиметре от рёбер. На сцену обрушится дым, свет погаснет. На миг всем покажется, что я не успел.

— И что дальше?

Я переворачиваю лист, открывая вторую часть плана.

— Затем я возникаю наверху на воздушных полотнах, сжимая в руках разорванные цепи. Зрители подумают, что я прошёл сквозь пресс и взмыл в воздух.

Тишина.

Потом Джуно откидывается назад, опираясь на руки.

— Знаешь, иногда я гадаю, то ли ты ищешь смерти, то ли тебе просто скучно жить.

— А разве не может быть и то, и другое? — отвечаю я.

Они смеются, но смех нервный. Они слишком хорошо меня знают. Знают, что мне необходимо доказывать, что я всегда перехитрю ловушку, всегда выберусь из того, что должно было меня убить.

Марко вздыхает, потирая переносицу.

— Ты меня в могилу сведёшь.

— Уже почти, дружище, — говорю я, хлопая его по плечу.

Джуно стонет:

— Ладно. Но когда «Железное сердце» тебя прикончит, я сделаю билеты на твои похороны.

— Обязательно, пусть будет открытый гроб, — ухмыляюсь я. — Это будет чертовски эффектный финальный акт.

✦····•✦•····•✦

Пять изнурительных часов. Пять часов, выжигающих мозг. И вот я направляюсь домой. «Железное сердце» состоится. И я, чёрт возьми, не могу дождаться, когда через шесть недель мы впервые покажем его вживую.

Лифт звякает, и я захожу в личную «клетку в небесах». Нужно принять душ. У меня на вечер планы. Планы, от которых я в диком предвкушении. Но мысли о прошлой ночи не отпускают, и я не могу удержаться. Захожу в кабинет, включаю компьютер, его свет резко режет полумрак пентхауса. Слова Уиллоу из вчерашнего разговора не дают мне покоя, а имя бьёт в мозг, словно тревожный звон: Феникс Марроу.

Я о нём слышал, сложно было не услышать. Его лицо везде, на рекламе оздоровительных ретритов, на обложках книг, кричащих о природном исцелении. Его ролики в «ТикТок» всплывают в «Рекомендациях». Безупречная съёмка и медоточивые речи: «Врачи вас подвели. Позвольте мне научить вас, как всё исправить. У меня есть секрет».

В наши дни культы носят другую одежду. Вместо белых одеяний и костров — спортивная форма, дорогой зелёный смузи и несертифицированные пищевые добавки.

Я углубляюсь в поиск. Просто ради забавы взламываю несколько записей с камер наблюдения за сегодня. Старые привычки не умирают. Нахожу его оздоровительный центр в безумно дорогом районе. Смотрю, как он подъезжает в машине с водителем, за ним следует телохранитель. Вокруг суета, люди приходят и уходят, все выглядят отчаявшимися.

Пролистываю комментарии под его видео. Одни поклонники. Клянутся, что этот человек спас их жизни, излечил опухоли, воскресил сексуальную жизнь, дал второй шанс.

Я дёргаю себя за волосы. Почему он? Почему Уиллоу так одержима идеей его уничтожить? У него явно комплекс бога. От него меня передергивает. Но что он натворил? Я не могу найти чёткого ответа. Однако всем нутром чувствую, что инстинкты Уиллоу остры. Она делает то, что делает, не просто так.

И чёрт возьми, я ненавижу себя за то, что восхищаюсь ей.

Глянув на часы, я ругаюсь и вскакиваю с кресла, пора в душ. Горячая вода колючими струйками стекает по спине, смывая меловую пыль, пот из спортзала, запах масла от тренажеров.

Натягиваю чёрную поло и джинсы. Сегодня без пафоса, пафос остаётся за Сейнтом Шейдом. Кейд Арден может позволить себе непринуждённый стиль: джинсы, чистые ботинки, минимум усилий, чтобы показать — мне не всё равно.

Кошусь на телефон. Чёрт. Уведомления сыплются одно за другим. Менеджер долбит меня просьбами выложить новый ролик Сейнта Шейда, какую-нибудь нелепую запись, где я играю с огнём или демонстрирую ловкость рук без рубашки. Обычно я бы уже смонтировал что-то.

Но сейчас мне не хочется.

Впервые с тех пор, как я построил эту двойную жизнь, мне не нужно внимание остальных. Ни визжащих фанатов, ни жаждущих комментариев, ни миллионов незнакомцев, считающих, что владеют кусочком Сейнта Шейда.

Мне нужно только её внимание.

Как, чёрт возьми, я до этого дошёл? И почему так чертовски быстро?

Я уже хватаю куртку и собираюсь распахнуть дверь, как вдруг вибрирует телефон.

| Знаешь, было бы полезно, если бы ты сообщил, во что, чёрт возьми, мне сегодня одеваться.

Я улыбаюсь так широко, что болят щёки. Представляю, как она это печатает, с поджатыми губами, наверняка расхаживая по своей ведьминской спальне. Мои пальцы стремительно тыкают по экрану:

| Что-нибудь повседневное. Джинсы. Футболка. Ничего заметного, типа «арестуйте меня».

Три точки появляются. Исчезают. Снова появляются.

| Сегодня для приключений не понадобятся кошачьи ушки?

Я ухмыляюсь, вспоминая её в тех самых ушках и с хвостом.

| Кошечка с Кинжалами, ты можешь прийти даже в мусорном мешке, и я всё равно…

Стираю сообщение, пока оно не стало слишком откровенным. Останавливаюсь на:

| Просто доверься. Сегодня ничего вычурного не нужно.

И это смешно, если задуматься, именно доверие — единственное, что удерживает нас обоих от тюрьмы или полного краха.

✦····•✦•····•✦

Когда я подъезжаю к её дому, нервы уже на пределе. Я входил в горящие кольца, висел вниз головой на высоте пятидесяти футов на единственной верёвке, глотал огонь перед тысячами зрителей, но всё это не идёт ни в какое сравнение с тем, чтобы припарковать машину у дома Уиллоу Вейл и осознавать, что вот-вот она выйдет ко мне.

Фонарь на крыльце вспыхивает. Мои пальцы так крепко сжимают руль, что он скрипит. И вот, она выходит.

Джинсы. Чёрные боевые ботинки. Белая футболка, заправленная в джинсы и перехваченная на талии чёрным ремнём. Волосы распущены, тёмными волнами ложатся на плечи, мне безумно хочется запустить в них пальцы.

Она одета просто. Как я и просил.

Смертоносно. Как всегда.

Клянусь, моё тело забывает, как работать. Сердце пропускает удар. Дыхание замирает.

Она видит меня и улыбается. Не та острая улыбка. Не та, которой она одарила Трэвиса Белла прямо перед тем, как его убить. Эта — настоящая. Мягкая. Почти застенчивая.

Я обречён.

Выскакиваю из машины, обхожу её и открываю пассажирскую дверь. Она усмехается моему жесту и просто говорит: «Привет», — усаживаясь на сиденье. Я всерьёз опасаюсь, что она услышит, как колотится моё сердце, когда возвращаюсь на место водителя и закрываю за собой дверь. И я совсем не против, когда замечаю, что её взгляд скользит по мне. Она смотрит так, словно я — одновременно лучшая и худшая ошибка, которую она собирается совершить.

— Ты сегодня не похож на фокусника.

— И хорошо, — отвечаю я. — Сейнт Шейд выматывает. Кейд Арден куда расслабленнее.

Она закатывает глаза.

— Кейд Арден, — она фыркает от этого имени. — Ты в курсе, что я знаю, что это не твоё настоящее имя?

Я усмехаюсь, переключая передачу.

— С чего ты взяла?

— Эм, посмотри на себя. Ты самый «Не-Кейд» из всех, кого я видела. Ну, во-первых, Кейды не бывают блондинами.

— Гарантирую, где-то есть по меньшей мере сотня блондинов-Кейдов, — говорю я, ухмыляясь и бросая на неё косой взгляд.

— К тому же карты мне сказали, — продолжает она, игнорируя мои слова. — Три раза. Они даже разозлились, что я всё переспрашиваю. Так что да. Я знаю, что это не твоё настоящее имя. Но продолжай притворяться, красавчик.

— Ты считаешь меня красивым? — дразню её я, сворачивая на следующую улицу.

Чувствую, как её взгляд прожигает мой затылок, и убеждаюсь в этом, когда завершаю поворот.

— Давай не будем притворяться, будто я не вела себя как одичавшая сумасшедшая, когда писала комменты.

— Ну, доказательства налицо, я тоже не лучше, — говорю я, приподнимая бровь.

— И вот мы здесь, — произносит она, и её голос становится… томным? Игривым? Я не могу точно определить, когда дело касается её. — На свидании. После того, как ты стал свидетелем убийства, если точнее. Судьба — забавная штука.

— У судьбы прекрасное чувство юмора, — просто говорю я, улыбаясь, смотря вперед.

— Так куда мы едем? — спрашивает она, наконец отрывая взгляд от меня и всматриваясь в пейзаж за окном.

— Это сюрприз.

Она стонет.

— Только не говори, что это стрип-клуб с клоунами. Клянусь…

— Стрип-клуб с клоунами? — я разражаюсь хохотом. — Ты всерьёз думаешь, что такое место есть в моём списке идеальных локаций для свидания?

— В Вегасе возможно всё.

Она недалека от истины. Подобное заведение и правда существует.

— Успокойся, Кошечка с Кинжалами. Ни клоунов, ни стрип-клубов. Просто… доверься мне.

Её губы кривятся в усмешке.

— Ты уже второй раз говоришь «доверься мне». Звучит не слишком убедительно для парня, которого я впервые увидела по локоть в крови.

— Но ведь всё обошлось, разве нет?

Она усмехается, но её щёки заливает румянец.

— Приговор ещё не вынесен.

Когда я наконец заезжаю на парковку, она вглядывается в неоновую вывеску над нами: «VIVA VEGA SMASH & THROW».

— Это… это что, одно из тех мест, где метают топоры? — спрашивает она с недоверчивым фырканьем.

— И кинжалы. И есть комната для разгрома, — добавляю я, втайне молясь, чтобы эта идея не оказалась самой глупой на свете. — После вчерашнего подумал, что тебе, наверное, хочется… выпустить пар.

Секунду она просто смотрит на меня. Потом разражается смехом, резким, изумлённым, идеальным.

— Ты ведёшь меня туда, где можно легально крушить вещи?!

— Именно.

Она качает головой, продолжая смеяться, и отстёгивает ремень.

— Ты невменяемый.

— Прекрасно-невменяемый, — соглашаюсь я.

— Да, пожалуй, это самое подходящее слово, — произносит она, выбираясь из машины.

Чёрт возьми, да!

Внутри здания пахнет кедром, пивом и дезинфицирующим средством. Из динамиков рвётся музыка, агрессивный рок, словно подстёгивающий крушить всё вокруг.

Парень за стойкой озвучивает правила: не метать, если кто-то на дорожке; трюковые броски только под присмотром; в комнате для разгрома обязательны защитные очки и комбинезоны. Уиллоу вежливо кивает, но по её глазам я вижу, что половину правил она наверняка проигнорирует.

Мы начинаем с кинжалов. Она держит свой так, будто родилась с ним в руке. Замах, резкий бросок, стук. Точно в центр мишени.

— Ни хрена себе! — восклицает сотрудник позади нас. — Вы раньше здесь бывали?

Уиллоу усмехается.

— Нет. Твоя очередь, красавчик.

Чёрт. Никакой передышки. Я подхожу, беру кинжал, корректирую хват, бросаю и он вонзается… в шести дюймах от центра.

— О, неплохая попытка. Может, мне дать тебе пару советов?

Я хмурюсь.

— Это просто удача новичка.

Она снова попадает в яблочко. И ещё раз. Улыбается, вся такая раскрепощённая, сияющая. Такой я её ещё не видел. Словно именно этого жаждет её тело. Чего-то яростного, необузданного.

— Ладно, все уже поняли, что кинжалы — твоя специализация, — говорю я, после того как она меня уделала. — А как насчёт топоров?

Сотрудник приносит набор метательных топоров, глядя на Уиллоу так, словно она одновременно опасна и притягательна. И он абсолютно прав, чёрт возьми.

— Давай проверим, — говорит она, беря первый топор. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на то, как её ладонь обхватывает рукоять. Руки у неё небольшие, но сильные, в движениях есть уверенность… Чёрт. Выкинь эти мысли из головы, похотливый болван.

Уиллоу заводит топор назад, сжимая обеими руками, и швыряет вперёд. Он переворачивается в воздухе и впивается в деревянную мишень у самого основания, едва удерживаясь.

— Ладно, может, нам удастся сравнять счёт, — говорю я, подходя и хватая первый топор. Молюсь, чтобы не опозориться. Подхожу к линии, прицеливаюсь, замахиваюсь и бросаю.

Топор вонзается чуть левее центра мишени.

Уиллоу медленно хлопает. Чёрт возьми, хлопает.

— Неплохо, — поддразнивает она. — Значит, у фокусника есть и другие таланты, спрятанные в рукаве.

Я резко оборачиваюсь, проверяя, не слышит ли нас кто-нибудь. На секунду адреналин зашкаливает.

— Успокойся, Сейнт Шейд, — говорит Уиллоу, подходя ближе. Она проводит пальцами по моей руке, её глаза тёмные и пристальные. О чёрт, я в большой беде. — Никто нас не подслушает. Твой секрет в безопасности со мной.

Эта женщина станет моей погибелью. А я всё равно иду прямо в эту ловушку.

Она подходит к линии, встаёт в позу и бросает. Топор вонзается в трёх дюймах от центра.

— Я тебя пугаю? — спрашивает она, оглядываясь на меня через плечо.

— Да, — отвечаю без колебаний. Смех вырывается наружу, и мне даже не стыдно это признать. — Ты чертовски меня пугаешь, Уиллоу. Не останавливайся.

Её громкий смех пронзает все мои ощущения.

— Мне почти обидно, что ты обращаешься с этим оружием лучше меня.

Я ухмыляюсь, довольный как кот.

— Тебе просто нужно больше кровожадности.

— О, поверь, его у меня полно.

Она бросает снова, уже лучше, но всё ещё не в центр. Я уже собираюсь её подразнить, как вдруг раздаётся резкий звон, тошнотворный хруст, затем вскрик, и тут же вопль, будто умирающая оперная певица на гелии.

Мы оба замираем.

— Что это было?!

Не успеваю ответить, Уиллоу уже несётся вперёд, её волосы развеваются, ботинки стучат по резиновым коврикам. Я следую за ней, ожидая увидеть, что кто-то просто уронил топор на палец.

Мы огибаем перегородку и тут же жалеем об этом.

Кровь. Много крови. Один из парней с соседней дорожки, лет двадцати пяти, в укороченной майке, с блёстками в бороде, сидит на полу и кричит, а из его бедра торчит топор, словно аксессуар. Его парень машет руками и вопит:

— Чёрт побери! Я же говорил надеть штаны! Кто ходит сюда в шортах?!

Я моргаю:

— Ну, так очки не начисляются.

Уиллоу бросает на меня взгляд, острый как лезвие.

— Беги за полотенцами!

Я бегу к стойке, кричу, зовя сотрудника, которого нигде не видно в этой части здания.

— Кто-нибудь, вызовите 911!

В буквальном смысле перепрыгиваю через стойку — акробатические навыки пригождаются — и ищу полотенца. Полотенца. Чёрт. Где полотенца?!

Девушка-подросток с парнем выглядывает со своей дорожки. Я тычу в неё пальцем.

— Ты, вызывай 911. Человек пострадал.

Она бледнеет, но торопливо достаёт телефон из кармана.

К тому моменту, как я возвращаюсь, парень — о чёрт! — уже вытащил топор из ноги. Кровь бьёт фонтаном. Его парень широко распахивает глаза, бледнеет как полотно и тут же падает в обморок, с лязгом врезаясь в стойку с топорами.

— Что за хуйня, чувак! — кричит Уиллоу, лихорадочно ища, чем прижать рану.

— Вот, — говорю я, срывая с упавшего парня фланелевую рубашку и прижимая её к ране, пока пострадавший вопит и орёт.

Позади нас наконец появляется сотрудник. Он чертыхается и бросается к телефону.

Уиллоу говорит тем спокойным, леденящим тоном, каким люди разговаривают перед бурей:

— Эй, эй, посмотри на меня. Всё хорошо. Ты в порядке. Мы сохраним твою ногу. Кейд, дави сильнее. Он… истекает.

— Я уже практически делаю ему массаж, — говорю я, усиливая давление. — Думаешь, ему нравится?

Парень вопит ещё громче:

— Нет, не нравится! — он бледнеет с каждой секундой.

— Не отключайся, — рычу я. — Продержись ещё пару минут.

Через десять секунд снаружи раздаётся вой сирен, спасибо Вегасу, где опасное всегда рядом, и врываются медики. Они окидывают нас взглядом, потом упавшего парня, залитого кровью, и, клянусь, один бормочет:

— Чёрт возьми, опять. Как эти заведения ещё не прикрыли?

Справедливый вопрос.

Они укладывают парня на носилки, обещают сделать всё возможное, чтобы спасти ногу, и выносят его. Парень приходит в себя на полпути, театрально стонет. А когда понимает, что любовь всей его жизни грузят в скорую, визжит и бросается следом.

Сотрудник заведения стоит рядом, выглядя так, будто только что увидел казнь вживую.

— Я… я никогда такого не видел.

Уиллоу выпрямляется, наклоняет голову.

— Ну, теперь видел. Может, завести карту постоянных клиентов?

Он моргает:

— Что?

— Забей, — говорит она, хватая меня за руку. — Никаких топоров больше. Пойдём крушить, пока кто-нибудь ещё не лишился конечности. Или пока не явился адвокат и не закрыл это место. Я ещё не всё выплеснула.

Я ухмыляюсь, пока мы направляемся в комнату для разгрома, игнорируя потрясённого работника.

— Знаешь, — говорю я, — наши свидания всегда заканчиваются кровью.

Она усмехается, глядя через плечо.

— Эй, технически это наше первое свидание. Ожидала ли я крови? Нет. Удивлена ли я? Как ни странно, тоже нет.

Я следую за ней в следующую комнату. Когда мы облачаемся в плотные комбинезоны и защитные очки, нас пропускают в помещение, забитое всякой рухлядью, старые принтеры, керамические тарелки, дешёвая полуразвалившаяся мебель, старый телевизор с трещиной, расползшейся по экрану.

Уиллоу хватает биту, словно одержимый Бейб Рут⁴. С безумной ухмылкой замахивается и разносит тарелку вдребезги, осколки летят во все стороны. Звук, который она издаёт, наполовину рык, наполовину стон, бьёт туда, где мне совсем не нужно возбуждение, пока я держу кувалду.

— Лучше стало? — спрашиваю я, всаживая молот в принтер, разбрасывая пластиковые осколки по всей комнате.

— Лучше? Я будто заново родилась! — она разбивает ещё одну тарелку. — Ты просто гений!

Я пожимаю плечами, притворяясь, что не слежу за каждым её движением.

— Решил предложить тебе что-то более безопасное, чем… ну, ты понимаешь. Твои обычные увлечения. Хотя бы пока ты полностью не подготовишься.

Она резко смотрит мне в глаза. На мгновение остаёмся только мы вдвоём посреди разбитого хаоса. Опасного, тёмного, пульсирующего.

Потом она усмехается.

— Хочешь сказать, ты готов стать моим эмоциональным кувалдо-поддержкой?

— Кошечка, — говорю я низким голосом, — я буду любым инструментом, который тебе нужен.

Её губы на секунду сжимаются. А потом она разражается хохотом.

— О боже, «инструментом»? Ты серьёзно?

Я стону, чувствуя, как лицо заливается краской, и прячу его в сгибе локтя.

— В моей голове это звучало куда сексуальнее.

— Конечно, — она разбивает ещё одну тарелку, всё ещё хихикая. — Но если бы я озвучила половину тех комментариев, что писала тебе, вышло бы не менее неловко.

Она смеётся надо мной. Поддразнивает. Но в том же самом порыве признаёт, что я ей тоже нужен.

И я, чёрт возьми, рад этому.

Спустя час разрушений мы выходим наружу, потные, покрытые керамической пылью и улыбающиеся как идиоты. Заведение опустело, все остальные благоразумно отправились домой, услышав, как кто-то покалечился. Сотрудника тоже нигде не видно.

— Проголодалась? — спрашиваю я, вдыхая свежий воздух Лас-Вегаса.

— Ужасно, — отвечает она, всё ещё улыбаясь так, словно это лучший день в её жизни.

Забегаловка, которую я выбрал, должна была быть тихой и непринуждённой, как идеальное завершение свидания. Вместо этого кажется, будто сюда одновременно завалились все пьяницы со Стрипа. Гремит музыка, люди перекрикивают друг друга, очередь кончается за дверью.

— Ну и ну, — говорит Уиллоу, пока мы медленно продвигаемся вперёд. — Романтика.

— Да ладно тебе, — бормочу я. — У них лучшие начос в Вегасе.

Мы продираемся сквозь хаос, плечом к плечу с группой парней, скандирующих что-то про шоты. К тому моменту, как мы наконец добираемся до стойки, в ушах звенит от этой адской громкости.

Мы хватаем еду, жирные пакеты, из которых сочится сыр, липкие от конденсата стаканы с газировкой, и оборачиваемся к полю боя. Все столики заняты. За половиной можно только стоять, незнакомцы толпятся вокруг кабинок. Даже уголок у барной стойки занят.

Я смотрю на Уиллоу. Она опускает взгляд на еду в своих руках, потом поднимает на меня и разражается хохотом. Не вежливым смешком, а настоящим, неудержимым, с хрюканьем.

— Это провал, — выдаёт она. — Как в комедии. Ты правда привёл меня сюда, чтобы мы стояли рядом с пьяной Эльзой и ели начос возле мусорки?

Я оглядываюсь, и точно, кто-то в костюме из «Холодного сердца» использует урну как стол.

— Да ладно, всё отлично, — говорю я. — Свидание века.

Она усмехается, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Начало было на высшем уровне. Но финал… — она морщится. — У меня есть пара замечаний.

Смотрю по сторонам. Ни уличных столиков, ни скамеек для ожидающих. Ничего.

— Можем… поехать ко мне. Поесть. Там тише. И пьяных Эльз меньше.

И тут наступает странный момент. Мгновение, когда я чувствую, что всё испортил. Глаза Уиллоу резко фокусируются на мне. В её взгляде настороженность. Она отстраняется, веселье испарилось.

— Не в этом смысле, — торопливо поясняю я. — Клянусь. Просто… поедим. Поговорим. Где-нибудь без светящихся браслетов и ленточек «Невеста».

Она изучает меня, взгляд её острый, оценивающий. На секунду мне кажется, что она меня отшивает. Но потом что-то в её выражении смягчается. Она кивает. Пытается улыбнуться, но выходит не совсем искренне.

Чёрт.

Я что-то сделал не так.

— Ладно, — говорит она. Слово звучит неуверенно, с запинкой.

— Можем поесть в машине, если хочешь, — предлагаю я, отчаянно пытаясь исправить то, что натворил. — Или к тебе поедем? Или…

— Нет, — обрывает она меня, и на этот раз улыбка действительно добрая. — Всё нормально. Поехали к тебе. Но если у тебя дома клоунский интерьер, я сразу ухожу.

— Кошечка, — выдыхаю я с таким облегчением, что готов взлететь. — Единственный цирк в моей квартире — это я сам.