Уиллоу

Лифт поднимается настолько плавно, что кажется нереальным. На мгновение я задумываюсь: неужели я умерла и меня везут прямиком в рай — или, что более вероятно, в ад. Впрочем, я в ад не верю.

Когда двери с тихим шелестом раскрываются, я выхожу в коридор, настолько безупречный, что он словно насмехается надо мной.

Белые мраморные полы. Отполированные хромированные детали. Приглушённая тишина, будто здесь обитает само богатство. Мои ботинки слишком громко стучат по плитке. Не-Кейд прикладывает ключ-карту к двери пентхауса, замок щёлкает, и он жестом приглашает меня войти первой.

Я переступаю порог, но успеваю пройти лишь шесть футов, прежде чем останавливаюсь, чтобы оглядеться.

— Чёрт, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю сдержаться. — Это место выглядит так, будто ждёт, когда риелтор закончит его оформлять.

Конечно, оно великолепно. Окна от пола до потолка поглощают неоновые огни Стрипа. Открытая кухня сияет техникой из нержавеющей стали и дорогостоящими мраморными столешницами. В гостиной — кожаный секционный диван, явно итальянский, расставленный под идеальным углом к виду из окна, а не к телевизору. Мраморные полы настолько отполированы, что словно отражают городской пейзаж обратно на меня.

Но здесь холодно. Безжизненно. Ни одной фотографии в рамке. Ни единого растения. Ни царапинок, ни следов того, что здесь вообще кто-то живёт.

Не-Кейд ставит пакет с едой на столешницу и кривит улыбку, которая не затрагивает его глаз:

— Да, тут… как-то не очень, я знаю.

Я фыркаю.

— Если ты стремился к роскоши мавзолея, ты добился своего.

Он резко оборачивается ко мне, глаза его широко раскрыты.

— Ты что, умеешь читать мысли? Это часть твоего ведьминского обаяния? Потому что я именно так и думал — что это мавзолей.

Я усмехаюсь.

— Нет, но как ещё можно назвать это место?

На его лице промелькивает нечто неуловимое — и впервые за вечер я замечаю брешь в его броне. Он прислоняется к столешнице, скрещивая руки (эти чёртовы руки!), и ткань рубашки натягивается на мускулах.

— Здесь не ощущается по-домашнему, — признаётся он. Его голос звучит тихо, лишённый обычного самодовольства. — Это просто… место, чтобы спать. Место, чтобы прятаться.

Это мгновенно отрезвляет меня. Я оглядываюсь на вид, на сверкающий Стрип, отражённый в окнах. Для любого другого этот пентхаус был бы мечтой. Для него же он звучит как клетка, отделанная стеклом.

Он здесь одинок.

Мне хочется пошутить, разрядить обстановку, но появляется комок в горле. Он мог пригласить меня сюда, чтобы произвести впечатление, похвастаться. Но вместо этого признаётся, что ненавидит это место. Это ощущается так же интимно, как если бы он предстал передо мной обнажённым.

— Пойдём, — говорит он, отбрасывая задумчивость и шурша пакетом с едой. — Давай поедим, пока чипсы не размокли.

Мы устраиваемся у массивного кухонного острова, открывая контейнеры. Аромат сыра, халапеньо и соуса пико наполняет воздух, немного разгоняя безжизненную атмосферу. Я зачерпываю аппетитную смесь чипсами, которые ещё не успели размокнуть, то и дело поглядываю на него.

Он не настаивает. Не давит на меня. Просто… существует.

Но это рождает тишину, которую мой разум тут же заполняет, и теперь он никак не может замолчать.

Он здесь. Он настоящий. И он по-прежнему смотрит на меня так, словно хочет меня, — даже после того, как своими глазами видел, как я убила человека.

Последние две недели я жила в ожидании, что мой мир вот-вот рухнет. Я драила мастерскую, пока на руках не вздулись мозоли. Дважды отбеливала кузов грузовика. Проверяла, перепроверяла и трижды перепроверяла — не осталось ли хоть следа от Трэвиса Белла. Я была готова сорваться с места при первом же признаке появления полиции; сумка всегда была под рукой.

Но Не-Кейд не сдал меня.

Скорее наоборот. Он здесь, со мной, ест еду навынос, словно мы самые обычные люди.

И это разрушает меня.

Потому что я не могу перестать думать о нём. Не о Сейнт Шейде — акробате-фокуснике, от которого сходит с ума весь интернет. О нём. О Кейде. О мужчине, который явился в мою мастерскую глухой ночью, который знал моё имя, который тащил труп так, словно в этом не было ничего особенного, а потом улыбался мне, будто я — самое удивительное, что он видел в жизни.

Это должно меня ужасать.

Но вместо этого я снова и снова вспоминаю, как он смотрел на меня сегодня. Словно я огонь, а он хочет поклоняться пеплу, который я оставляю.

Я впиваюсь в чипс, щедро усыпанный вкуснятиной, лишь бы заткнуть собственный мозг.

— Ты молчишь, — произносит он спустя какое-то время, слишком пристально наблюдая за мной.

— Думаю, — бормочу я, пережевывая.

— Опасная привычка, — усмехается он.

Я закатываю глаза.

— Говорит человек, который буквально летает вниз головой на шёлковых канатах.

Он тихо усмехается, и несправедливо, насколько эта улыбка смягчает его черты.

— Ты не ошибаешься.

Я вздыхаю, слизывая сыр с пальцев.

— Просто не могу понять, почему ты до сих пор здесь?

Его рука с чипсиной замирает на полпути ко рту.

Я продолжаю, чувствуя, как нервы натягиваются до предела.

— Ты видел, что я сделала. Любой здравомыслящий человек вызвал бы полицию, а не звал меня на свидание. Так… почему? Понимаю, между нами есть эта взаимная угроза разоблачения, но ты пригласил меня в свой пентхаус.

Он откладывает еду и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде больше нет иронии — только твёрдая, неприкрытая решимость.

— Потому что, думаю, у тебя была веская причина.

В горле встаёт ком.

Он и половины не знает.

— Уиллоу, — произносит он хрипловатым голосом, — ты говоришь так, будто ты — чудовище, скрывающееся на виду. Но я видел тебя. Внимательно наблюдал. И я не вижу чудовища. Я вижу женщину, которая не позволяет таким мужчинам выходить сухими из воды.

Глаза начинает жечь, и я ненавижу это ощущение. Ненавижу, как отчаянно хочу поверить, что он действительно говорит искренне.

Прикусываю нижнюю губу, чтобы она не дрожала. Делаю один глубокий, тяжёлый вдох.

— Ты даже не знаешь меня.

— Пока нет, — тихо отвечает он. Его взгляд пронзителен, словно он читает мою душу. — Но я хочу узнать.

Отодвигаю тарелку. Аппетит пропал. Дело не в еде, а в моменте. В том, как он смотрит на меня. В том, как его слова вскрыли что-то, что я обычно держу под семью замками.

— Я уже немного рассказывала тебе, что убиваю не ради удовольствия, — начинаю я. Мне страшно. Потому что, приоткрыв эту дверь, я боюсь выпустить на волю лавину.

Взгляд Не-Кейда остаётся твёрдым, немигающим. Он не вздрагивает. Не усмехается. Просто ждёт.

Упираюсь ладонями в край кухонного острова, цепляясь за прохладный камень, чтобы обрести опору.

— Те мужчины, за которыми я охочусь… они не случайные жертвы. Не просто… удобные цели. — С трудом сглатываю. — Это те, кто злоупотребляет властью. Кто манипулирует. Кто жестоко обращается с людьми. Кто заманивает их в ловушки. Особенно женщин.

Грудь сдавливает, будто я долго бежала. Но, по сути, я и так бегу уже очень давно — задыхаясь, в поисках воздуха, которого не могу найти.

Наконец выдыхаю и позволяю словам вырваться наружу.

— Я родилась в культе.

Эти слова падают тяжело, как гранитные глыбы на песок. Обычно это слово используют лишь в шутку. Но в моей истории никакой шутки нет.

Кейд приподнимает брови, но молчит, лишь слегка наклоняется вперёд, словно я невольно притягиваю его к себе.

— Мои родители были в нём годами. Вступили вместе, хотя поначалу не понимали, во что именно. Но все признаки были налицо: радикальные убеждения, принудительная общинность, вымогательство денег, невозможность оспаривать авторитет, странные ритуалы. Я родилась там. Так же, как Айрис и Опал. Но когда мне было шесть… — Слова даются с трудом, сдавленно. Приходится сделать паузу, чтобы перевести дыхание. Прочищаю горло. Воспоминания расплываются, как помехи на экране телевизора, но чувства острые, как стекло. — Лидер этого культа был харизматичным мерзавцем. Все считали, что он отмечен Богом или судьбой — не важно. Преданность, которую он внушал людям… я никогда этого не пойму. Но когда мне было шесть, он… — Замолкаю. Язык будто наливается тяжестью.

Руки Кейда сжимаются на столешнице, костяшки белеют — он догадывается, к чему идёт дело.

Я заставляю себя продолжить:

— Он попросил у моих родителей моей руки.

Тишина между нами становится густой, почти удушающей. За окнами мерцает Стрип — шумный, живой, но здесь, в пентхаусе, кажется, что мы в другом мире.

— Что за хуйня? — резко вырывается у Кейда. Он хмурит брови, это совсем не то, чего он ожидал.

— И он имел в виду именно тогда. Хотел жениться на мне — шестилетней девочке. — От отвращения голос дрожит, как и руки. Зажимаю их между коленями. — У него уже было три «жены». Потом ещё одна девочка — ей было всего четырнадцать. А потом — я. Шесть лет. — Желудок сводит, и внезапно я жалею, что съела хоть кусочек начос.

— Моя мама… — Грудь сжимается, но эта часть даётся легче — потому что здесь она стала героем. — Она наконец проснулась. Увидела всё как есть. Схватила меня, Айрис и Опал и вытащила нас оттуда. Не знаю, о чём они говорили, какие были причины, но наш отец не ушёл с нами. Мы больше никогда его не видели. Не знаю, остался ли он там, мёртв ли, или просто не захотел уйти с нами. Но мама вывела нас и больше не оглядывалась.

Кейд не дышит. Не моргает. Всё его тело застывает, словно статуя.

Я смеюсь — сухо, безрадостно.

— Вот так. Взрослый мужчина хотел взять меня в жёны, когда мне было шесть. Моё представление о мужчинах с самого начала было напрочь исковеркано.

Ему требуется секунда, но голос звучит низко и хрипло:

— Уиллоу…

Я обрываю его, качнув головой. Я ещё не закончила. Теперь, когда прошлое вырвалось наружу, слова льются потоком, словно рвота.

— Потом были мои первые настоящие отношения. Колледж. Первый семестр. Я думала, что повзрослела, что я умная. Но он был на двенадцать лет старше меня. Профессор. — Сглатываю, опустив взгляд на столешницу. — Он не был моим преподавателем, но он точно знал, что делает. Заигрывал. Надавливал. Использовал всю свою власть, чтобы размывать границы, пока я не запуталась настолько, что перестала видеть правду. Он заставил меня думать, что я хочу того, к чему не была готова. А когда я наконец увидела всё как есть и попыталась отстраниться, было уже поздно. Я перестала быть собой. Я стала его пешкой. И я ненавидела себя за это.

Слова вырываются из меня, обжигая горло, и я осознаю, что ногти впиваются в ладони.

Я прерывисто вздыхаю и заставляю себя поднять глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Так что, когда ты задаёшься вопросом, почему я это делаю, почему убиваю таких людей, как Трэвис Белл и остальные… причина в том, что я всю свою чёртову жизнь видела тёмную сторону мужчин, обладающих властью. Я не могу терпеть, когда они продолжают выходить сухими из воды, особенно если я могу что-то с этим сделать.

Впервые Кейд выглядит… потрясённым. Его челюсть сжата, горло дёргается, будто он глотает стекло. Он наклоняется вперёд, опираясь локтями на стойку, словно хочет сократить расстояние между нами, но пока не решается.

— Я не думаю, что ты чудовище, — наконец произносит он хриплым, грубым голосом. — Я думаю, ты самый храбрый человек из всех, кого я когда-либо встречал.

И, чёрт возьми, мне так хочется ему поверить. Всё моё тело дрожит от этого желания. Что-то колет в уголках глаз, угрожая перерасти в слёзы. Но я не позволю этому случиться. Кейд смотрит на меня так, словно я чёртова богиня-воительница.

На долгое мгновение воцаряется тишина. Я ненавижу тишину. Она даёт место для подкрадывающегося сожаления. Для стыда, который снова вонзает в меня свои когти. Но Кейд не отводит взгляда. Его глаза такие острые, такие живые, будто он запоминает каждый слог из того, что я сейчас сказала.

— Я не думал, что когда-нибудь встречу человека с такой же искорёженной историей, как у меня.

Я моргаю.

— О чём ты?

Он откидывается на стуле и проводит рукой по подбородку, скрипящий звук из-за щетины громко раздаётся в тишине.

— Скажем так, я рос вовсе не в семейке Брэди⁵. Моя семья… они занимались разными делами. Незаконными делами. — Его губы изгибаются в кривой улыбке, но глаза не светятся радостью. — Представь себе не белый штакетник, а криминальный синдикат.

Мои брови приподнимаются, но я ничего не говорю.

— Они толкали меня по пути, которого я не хотел, — продолжает он. — Ты движима жаждой справедливости. В случае с моей семьёй всё было иначе, и с возрастом я начал видеть всё таким, какое оно есть на самом деле. То, чего хотел я, особого значения не имело. Выбор там особо не приветствовался. Они хотели запереть меня в своём мире, в своём бизнесе, по своим правилам. — Он качает головой и смотрит в окно, словно надеясь увидеть призраков, которых оставил позади, отражённых в неоновых огнях Стрипа. — Если бы я остался, меня бы здесь не было. Я был бы либо в тюрьме, либо в могиле. И я не драматизирую. Это просто арифметика.

В его голосе звучит горечь, но под ней ощущается усталость. Словно груз этой истории оставил тяжёлый след в его душе.

Детали начинают понемногу складываться воедино. Он по-прежнему многое утаивает. По-прежнему держит часть карт при себе. Но понемногу приоткрывает завесу тайны.

Не-Кейд наклоняется вперёд, опираясь локтем на столешницу, всё его внимание сосредоточено на мне.

— Может, теперь ты понимаешь, почему я оберегаю свою личность так, словно от этого зависит моя жизнь. Потому что так и есть. Если не те люди узнают, где меня найти… — Он замолкает на полуслове. Заканчивать фразу не нужно. Я и так могу заполнить пробелы.

И внезапно я действительно понимаю. Почему он прячется за масками и дымовой завесой. Почему даже его имя кажется фальшивым на вкус. Почему я никогда не встречала человека, которого было бы так невозможно поймать на чём-либо.

Впервые я вижу перед собой не фокусника, не акробата, не одержимого преследователя с зелёными глазами, сводящими меня с ума, — я вижу выжившего.

— Спасибо, что поделился этим со мной, — говорю я тихо и хрипло, словно раскрываю секрет. — И просто чтобы ты знал: ничего из того, что ты сейчас рассказал, не попадёт в папку с компроматом.

Взаимный компромат. Так всё началось между нами. То, что держало нас на расстоянии.

Мы оба только что дали друг другу больше оружия. Больше деталей. Больше поводов отправить другого за решётку или разоблачить.

Но сейчас дело уже не в этом. По крайней мере, для меня. И, глядя в глаза Не-Кейда, я думаю, что и для него тоже.

— Я на самом деле никогда её не заводил, Уиллоу, — говорит он.

Он встаёт со стула, берёт меня за руку, и я позволяю ему это. Он ведёт меня в гостиную, к невероятно удобному дивану с видом на Город Греха. Кажется, нам обоим нужно пространство после того, как мы разбросали осколки самих себя по полу, словно стеклянные черепки. Панорамные окна пропускают всё неоновое сияние ночи, и свет очерчивает профиль Кейда резкими углами.

Я опускаюсь на подушки, поджимая под себя ноги и пытаясь собраться с духом. Он садится рядом, но не слишком близко, на почтительном расстоянии. Мучительном расстоянии.

Какое-то время мы молчим. Тишина тяжела от всего, в чём мы только что признались. Затем, наконец, он снова смотрит на меня.

— Я не могу перестать думать о тебе, Уиллоу.

Эти слова обрушиваются на меня, словно признание, которое он сдерживал годами, а не часами.

Я улыбаюсь — слегка, сдержанно, потому что так безопаснее, чем растаять без остатка.

— Говоришь как сталкер.

Он ухмыляется, откидываясь на спинку дивана и вытягивая своё длинное тело.

— О, я точно сталкер. Не сомневайся, я это осознаю, — его зелёные глаза встречаются с моими, такие игривые и пронзительные одновременно. — Но от этого мои слова не становятся менее правдивыми. Я не могу перестать думать о тебе, Уиллоу Вейл. Каждый раз, когда я закрываю глаза, ты там. Даже когда я стараюсь не думать о тебе. Особенно когда я стараюсь не думать о тебе.

В груди больно сжимается. Потому что я чувствую то же самое.

— Всё равно не понимаю почему, — мой голос звучит шёпотом, более хрипло, чем мне хотелось бы. — Ты же знаешь, кто я. Что я сделала.

Он слегка поворачивается, протягивая руку вдоль спинки дивана, теперь он становится ближе, словно хочет, чтобы я увидела правду в его глазах.

— Потому что ты — первый настоящий человек за много лет. Без масок, без извинений за своё существование. Ты меня пугаешь, Уиллоу. И в то же время завораживаешь до дрожи. И каждая частица моего существа говорит, что ты того стоишь.

У меня перехватывает дыхание. Никто, абсолютно никто никогда не говорил мне ничего подобного.

Прежде чем я успеваю отговорить себя, я подаюсь вперёд, встаю на колени и перебираюсь через подушки. Всё это время я не отрываю от него взгляда, чувствуя, как воздух с каждой секундой становится гуще, наэлектризованнее. Я закидываю ногу и сажусь верхом ему на колени. Устраиваясь у него на коленях, я стараюсь не думать о том, что кажется, будто я идеально сюда вписываюсь. У него перехватывает дыхание. Моё сердце колотится так сильно, что кажется, он должен чувствовать его биение всем телом.

Его зелёные глаза прикованы к моим, он ждёт. Покорно ждёт.

Паника подступает, грозя накрыть с головой. В сознании эхом отдаются голоса прошлого. Я отчаянно цепляюсь за настоящее, не позволяя себе провалиться обратно — в тот офис, в тот чулан, в его машину. Стыд и смущение впиваются когтями в затылок, шепчут: «Остановись».

Глядя на этого человека, который поделился со мной столькими своими неоднозначными тайнами, я наконец освобождаюсь.

К чёрту прошлое.

Я прижимаюсь губами к его губам.

Я уже и забыла, каково это — касаться кого-то. Насколько горячими могут быть чужие губы. Какой податливой бывает кожа.

Но всё моё тело вспыхивает, когда он отвечает на поцелуй.

Он нежный. На мгновение, неуверенный. А потом я целую его снова. Мои руки ложатся по обе стороны от его шеи, и я цепляюсь за самого красивого мужчину на этой чёртовой планете.

Неуверенность Кейда начинает рассеиваться. Сначала это похоже на осторожное прикосновение к лезвию. Но наконец его руки поднимаются. Они ложатся на мои бедра. Его пальцы медленно сжимаются, мои губы приоткрываются, и я чувствую его вкус. Его язык танцует с моим, и его хватка становится крепче.

Дыхание перехватывает, когда во мне что-то вспыхивает. Желание. Я так давно не испытывала желания.

Но нет, это даже больше.

Это, чёрт возьми, потребность.

Стон срывается с моих губ, когда я слегка подаюсь бёдрами навстречу ему и целую его ещё сильнее. Его руки держат меня так, будто я — нечто драгоценное, а не колючее и опасное. И вместо ощущения манипуляции или принуждения они дарят чувство… преданности. Ощущение, будто я наконец нашла безопасное пристанище.

И от этого меня распаляет ещё сильнее. Мои губы снова приоткрываются, его язык касается моего, и весь мир сужается до крошечного уголка вселенной — того самого, где его руки обнимают меня так, словно он уже наизусть выучил каждый изгиб моего тела.

От этого кружится голова. Это пугает. И вызывает зависимость.

На один прекрасный, безрассудный миг я забываю о крови на своих руках, о секретах между нами, о тяжести всего того, о чём мы не говорим. Есть только это: я, он и огонь, вокруг которого мы кружим с той самой секунды, как наши взгляды встретились через то окно.

Но когда я прижимаюсь к нему теснее — я это чувствую. Холод, поднимающийся к горлу. Пустота в животе. Я ощущаю грань. Опасность зайти слишком далеко. Мой стыд выползает из прошлого, нашептывая, что будет, если я потеряю контроль, если позволю всему пойти своим чередом. Моё тело напрягается.

Возможно, нельзя просто сказать «к чёрту прошлое» и за несколько мгновений перечеркнуть десять лет травм.

Кейд замечает это. Он замедляется, смягчает поцелуй, чуть отстраняется и прижимается лбом к моему. Моя грудь вздымается так, будто я только что пробежала весь Стрип.

— Не спеши Уиллоу, — говорит он. Его голос хриплый, дрожащий, но полный искренности. Я встречаюсь с ним взглядом, его зелёные глаза так близко. Этот человек вот-вот взорвётся. Всё его тело дрожит от дикой страсти и изматывающего желания. Но в его глазах я вижу самоконтроль. Вижу твёрдость намерений. — Я не хочу всё испортить. Я хочу тебя. Всю тебя. И я готов ждать, Уиллоу. Сколько потребуется. Я никуда не денусь. Так что, пожалуйста, не торопись ни на секунду, двигайся так медленно, как тебе нужно.

В глазах щиплет. Облегчение, накрывающее меня, почти ошеломляет. Моё тело расслабляется в его объятиях. Кажется, что-то в моей нервной системе перестраивается, пусть и чуть-чуть.

— Ты правда так думаешь? — спрашиваю я, хотя вижу по нему, что каждый его жест говорит об этом.

— Уверен в каждом слове, — отвечает он, и в его глазах буквально полыхают языки пламени.

И впервые за много лет я кому-то верю. Он проводит большим пальцем по моей скуле, нежно, почти благоговейно, будто не может поверить, что я настоящая. Я по-настоящему улыбаюсь, чувствуя, как расслабляется тело, а дикий адреналин, сжигавший меня заживо, постепенно угасает.

А потом в заднем кармане вибрирует телефон.

Кейд усмехается в тот же миг, когда я стону, прижавшись лбом к его плечу:

— Если это спам про гарантию на мою машину…

Он смеётся низким, хриплым смехом.

Я снова стону, достаю телефон из кармана и вижу имя Опал. Соскальзываю с его колен, сразу чувствую пустоту без его тепла, и принимаю вызов.

Голос Опал звучит как воплощение хаоса:

— Уииииллоуу… О, моя Геката! Улица дышит. Ты знала, что улицы умеют дышать? А звуки! Пальмы поют. Мне кажется, вот эта только что прошептала, что у меня потрясающая задница.

Мои глаза расширяются, я выпрямляюсь.

— Опал. Что ты приняла?

— Не знаю, но Айрис оставила какие-то банки, и на них не было этикеток. Я хотела чаю, так что просто намешала себе коктейльчик. Но мне ахуенно. Мне вообще кайфово. Только вот туфли убежали. И друзья меня бросили, потому что я пыталась им объяснить, что мы все просто вибрации в салатнице божественной матери. Можешь приехать и забрать меня?

Я зажимаю переносицу. Чаи Айрис. Прекрасно. Должно быть, она схватила одну из партий с грибами. Опал сейчас под кайфом. И очень сильным.

— Я сейчас буду, — вздыхаю я. Не спрашиваю адрес, у меня есть её местоположение в специально приложении. — Стой на месте, Опал.

— Ла-а-адно, спасибо, люблю тебя, пока! — радостно напевает она, и связь обрывается.

Не-Кейд наблюдает за мной с ухмылкой.

— Дай угадаю. Напилась?

— Хуже. Грибное просветление.

Его тёплый смех наполняет стерильную квартиру чем-то живым. Он встаёт, протягивает мне руку и помогает подняться на ноги.

— Давай я тебя отвезу. Или поеду с тобой. Ни за что не позволю тебе разбираться с этим цирком в одиночку.

Искушение. Это чёртово искушение. Но я качаю головой, собирая по крупицам самообладание.

— Нет, я… мне нужна минута, чтобы остыть. Я месяцами сходила с ума по Сейнт Шейду, а сейчас только что засунула язык ему в глотку. И он схватил меня за задницу, пока я задыхалась, как собака в течке, — всё моё лицо заливает краской от собственных слов, но я всё равно их произношу, снова набираясь смелости. — Я вызову Убер.

— Боже, Кошечка с Кинжалом, — стонет он, и его глаза темнеют. — Ты испытываешь на прочность каждую частицу моей выдержки.

Он ухмыляется, а я улыбаюсь в ответ, безумно радуясь тому, что он хочет меня так же сильно, как я его. Но больше он не поддразнивает меня. Просто медленно и нарочито приближается, пока снова не оказывается прямо передо мной.

— Остывай. Но я не позволю тебе уйти отсюда без этого.

Его рука поднимается, пальцы легко скользят под мой подбородок, приподнимая лицо. Поцелуй, которым он одаривает меня на этот раз, короткий, мягче первого, но почему-то он выбивает почву у меня из-под ног ещё сильнее.

Когда он отстраняется, его голос звучит хрипло:

— Увидимся завтра. — Это не вопрос. Обещание.

— Хорошо, — в голове у меня всё кружится, я даже не могу толком сообразить. Понятия не имею, что у меня там завтра. Надеюсь, я свободна.

Мы замираем ещё на мгновение, подвешенные в чём-то хрупком и наэлектризованном. Потом я заставляю себя оторваться и направляюсь к двери, пока моё тело не выкинуло какой-нибудь глупости, например, не повалило его обратно на диван.

Он прислоняется к дверному косяку, пока я нажимаю кнопку лифта, и ухмыляется, как маньяк.

— Спокойной ночи, Кошечка с Кинжалом.

Лифт издаёт сигнал, двери разъезжаются. Я захожу внутрь и оборачиваюсь к нему.

— Спасибо за идеальный вечер, Не-Кейд.