Не-Кейд

Надеваю маску, и «Кейд Арден» перестаёт существовать. Сейнт Шейд выходит на свет.

Обычно это самая спокойная часть моего дня. За кулисами я прохожу через ритуалы, которые не дают мне превратиться в мешок костей: натираю руки мелом, обматываю запястья, проверяю шёлк, осматриваю подвесы. Натягиваю чёрную ткань на рот и нос, надеваю чёрно-золотую маску. Создаю образ. Анонимность.

Но сегодня… Сегодня мой мозг и нервы не в порядке. Потому что она здесь.

В первом ряду. Точно по центру. В платье, которое должно быть запрещено законами Невады. Я успел лишь мельком увидеть её, прежде чем Марко утащил меня готовиться, но этого хватило, чтобы образ въелся в мозг. Чёрный шёлк, обнажённые ноги и эти чёртовы туфли… Пульс взлетает так, будто я собираюсь взобраться на плотину Гувера без страховки.

А мой член — бесполезный предатель — решил, что сейчас подходящий момент. Она здесь, и я хочу её.

— Всё нормально? — спрашивает Бет, координатор воздушных номеров, затягивая страховочный ремень.

— Превосходно, — вру я.

Бет приподнимает бровь. Но в следующую секунду уже отсчитывают время до выхода. Я нервно выдыхаю.

Я нервничаю? Какого чёрта? Я не нервничал перед шоу с первой недели в качестве хедлайнера.

И всё же я выхожу на свою отметку. Мои воздушные гимнасты тоже занимают позиции.

Музыка заполняет театр. Адреналин бьёт по венам. Я делаю медленный выдох и наступает момент. Занавес раскрывается, и на меня обрушивается рёв зала. Аншлаг. Пять тысяч человек в бархатных креслах, каждый тянется, чтобы увидеть Сейнта Шейда. Музыка нарастает — низкая, опасная, с басами, от которых дрожат кости, — и я шагаю вперёд, будто владею этим миром.

В этом-то и суть: на сцене я действительно владею им.

Карты вспыхивают между пальцами и исчезают в пламени. Левитирующая сфера зависает над ладонью, а затем взрывается серебряным блеском, осыпаясь, как звёздный свет. С балок спускается шёлк, я прыгаю, хватаю по полотну в каждую руку, взмываю вверх, всё выше, пока пол не превращается в чёрную пустоту. Моя команда стоит на мостиках, готовая поймать или подтянуть меня, если что-то пойдёт не так. Но всё нормально.

Если, конечно, не считать стояка, с которым я пытаюсь выполнять акробатику.

Чёрт возьми. Я пытаюсь скрыть выпуклость в штанах, но куда тут спрятаться? Каждый раз, когда на меня падает прожектор — а это постоянно, — я чуть не умираю от стыда.

И всё же каждые пять секунд мой взгляд возвращается к ней. К Уиллоу в этом чёртовом платье. В этих чёртовых туфлях. Смотрящей на меня этими чёртовыми голубыми глазами.

Я переворачиваюсь. Кручусь. Приземляюсь в шпагат на шёлке и спускаюсь вниз идеальным взмахом. Зал взрывается криками, огни слепят, а я думаю лишь об одном: нравится ли Уиллоу увиденное?

Судя по её взгляду — нравится.

Ох, и она пытается это скрыть. Скрещивает руки, поджимает губы, будто ей всё равно. Но зрачки расширены, она то и дело прикусывает губу — и, чёрт возьми, она меня убивает.

«Сосредоточься, извращенец. Ты висишь вниз головой в тридцати футах над очень твёрдой и очень опасной поверхностью. Сейчас не время для пошлых мыслей».

Но взгляд Уиллоу прикован ко мне, и я чувствую его каждой клеточкой. Пульс зашкаливает. В голове белый шум. А мой член — этот предатель — никак не угомонится.

И костюм мне совсем не помогает. Он сделан на заказ: чёрные брюки по фигуре, с нужной степенью эластичности, чтобы я мог висеть вниз головой на шёлковой ленте. А значит, спрятать стояк никак.

Я делаю переворот, хватаюсь за трос, позволяю инерции унести меня в широкий вираж.

И тут это происходит.

Мимолётная оплошность. Почти незаметная для всех, кроме тех, кто следит за подвесами. Моя рука скользит, ладонь вспотела, потому что мозг занят фантазиями о том, как бы стонала Уиллоу, если бы я сам вытянул её губу из зубов.

Мир кренится. Моё тело отклоняется сильнее, чем я планировал. Команда замирает. Желудок делает кульбит.

Я едва успеваю схватиться, скользя по шёлку с такой силой, что на ладони остаётся красный след. Зрители думают, это часть номера. Они визжат, будто я так и задумал. Прожектор следует за мной, из пушек сыплется блёстки, а я изображаю фирменное лукавое наклонение маски Сейнта Шейда.

Внутри же я на волосок от смерти — или публичного позора из-за стояка.

В наушнике трещит, и тут же раздаётся голос Марко:

— Э-э, босс? Ты… норм?

Я стискиваю зубы.

— Что значит «норм»?

Полсекунды неловкой тишины.

— Ты сегодня… очень… уверенный.

Чёрт возьми. Значит, все правда видят моё… весьма воодушевлённое второстепенное представление сегодня.

— Это сценическое присутствие, Марко, — отшучиваюсь я.

— Угу.

Шоу продолжается. Огонь пожирает карты и выплёвывает их в виде голубей. Шёлк обвивает моё тело невозможными узлами, а я распутываюсь одним стремительным падением. Иду по канату с завязанными глазами, а вокруг меня вращаются ножи. Каждое движение отточено до совершенства. Каждый такт рассчитан на то, чтобы толпа потеряла рассудок.

Но сегодня… каждое движение словно предназначено для неё.

Когда я балансирую вниз головой на одной руке, она подаётся вперёд, будто загипнотизированная. Когда я исчезаю в облаке дыма и появляюсь на балконе, её губы чуть приоткрываются, будто она забыла дышать. А когда я скольжу по тросу и приземляюсь на корточки в центре сцены, я чувствую её жаркий взгляд на своей обнажённой коже.

Я выступаю для пяти тысяч человек. Но мне нужно, чтобы аплодировал только один из них.

Наступает финал. Я поднимаюсь по шёлковым полотнам всё выше, пока прожекторы не превращают меня в призрак на фоне стропил. Переворачиваюсь, кручусь и падаю стремительно, безрассудно, будто гравитация обязана мне помочь. В последний момент шёлк подхватывает меня, закручивает в вихрь чёрной ткани и дыма, опуская на сцену.

Зал взрывается.

А я? Я насквозь мокрый от пота, грудь вздымается, каждая мышца дрожит от напряжения. Маска скрывает мою ухмылку, но внутри я хохочу как безумный. Потому что сейчас я рисковал жизнью — и всё, о чём я могу думать, это о том, как Уиллоу Вейл смотрит на меня так, будто хочет разорвать на части.

А, учитывая, что я видел, как она убивает человека, возможно, это не метафора.

Но чтобы завершить шоу должным образом, ведь именно так я заканчиваю каждое выступление, я подцепляю пальцем нижний край маски и приподнимаю её. Дикая, необузданная, чуть самодовольная ухмылка на моих губах возникает как-то уж слишком легко. Я провожу языком по зубам и зал сходит с ума от этой дразнящей игры. А затем маска вновь встаёт на место.

Занавес резко опускается, свет гаснет, и рёв толпы приглушается, будто кто-то заткнул мои уши ватой. На секунду я просто стою, пока грудь тяжело вздымается, пот стекает по спине, стараюсь не рухнуть, как кукла с оборванными нитями.

Потом маска снимается.

Вокруг меня тут же собирается команда: Джесси протягивает полотенце, Антон — бутылку воды, а один из техников кричит: «Отлично выкрутился, босс!» — видимо, все заметили, как близко я был к тому, чтобы украсить сцену собственным черепом.

— Просто делаю шоу интереснее, — выдыхаю я, всё ещё задыхаясь, но сохраняя на лице усмешку Сейнта Шейда, несмотря на боль в рёбрах и жжение в ладони.

— Ну, это было… интересно, — ворчит Марко, прищурившись.

Мне чертовски стыдно, чтобы отвечать.

Я направляюсь прямиком в гримёрку и ощущаю странную пустоту, когда оказываюсь внутри. Слишком тихо, слишком безжизненно, слишком одиноко. Закрываю дверь, но не запираю, и вдруг понимаю… весь адреналин и всё предвкушение, что копились во мне весь вечер, теперь не могут выплеснуться.

Снимаю сценические брюки, натягиваю серые спортивные. Хотелось бы принять быстрый душ, но времени нет.

Только я стягиваю сценическую рубашку и собираюсь надеть футболку, как дверь распахивается.

И входит она.

Чёрт возьми, какой прекрасный вечер.

Это платье. Эти проклятые туфли. Её волосы, накрашенные губы. Словно она нарочно решила сегодня меня изводить, и, может, я это заслужил, будучи настолько дерзким и самонадеянным, что пригласил её на своё шоу.

Но я не упущу ни секунды.

Уиллоу входит, а на мне нет рубашки. Она десятки раз жадно разглядывала моё обнажённое тело, не стесняясь комментировать. Но видеть это своими глазами… То, как она изучает меня, будто мечтает провести языком по каждому дюйму моего торса…

Я едва не теряю контроль.

«Ты что, подросток?» — мысленно одёргиваю себя.

Но не я один теряю самообладание. Уиллоу краснеет. Сильно. Так, что румянец спускается до самого декольте.

Я натягиваю футболку через голову, иначе случится нечто постыдное, пока она так на меня смотрит.

— Хорошее шоу, — бросает она непринуждённо, будто не видела, как я едва не разбился насмерть, засмотревшись на её ноги.

Я поправляю футболку и провожу рукой по волосам, выгадывая секунду, чтобы взять себя в руки.

— Рад, что тебе понравилось представление. Ты выглядела… увлечённой.

Она приподнимает бровь.

— А ты выглядел отвлечённым.

Попадание в точку.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Тишина не пуста — она наполнена. Напряжена. Я почти слышу, как колотятся наши сердца.

Наконец она нарушает это тягучее молчание.

— Ты правда не сдашь меня? — её голос тихий и неожиданно настороженный.

Так же, как я боялся, что она разоблачит меня и разрушит всю мою жизнь, она тоже боится. И это не вяжется с образом. Львица Уиллоу не привыкла испытывать страх.

— Нет, — отвечаю я просто.

— Вот так просто?

— Не просто так, — я опускаюсь в кресло в углу комнаты, не отводя взгляда, чтобы она видела, насколько я серьёзен. — Я навёл справки о нём. Трэвис Белл. Так его звали, верно? Партнёр в «Харпер, Белл и Кляйн», фабрика хищников отдела кадров?

Её губы приоткрываются от удивления.

Я пожимаю плечами.

— Хотел понять, ты просто… сорвалась с катушек или у тебя были причины. Оказалось, причин было не просто много. Там целый легион — женщины, которых система проигнорировала.

Она сглатывает, будто ей в горло попал осколок стекла. Вижу, что она не ожидала такого от меня.

Я откидываюсь на спинку кресла, медленно выдыхая.

— Так что нет, Уиллоу. Я не сдам тебя. Потому что, честно говоря… думаю, ты сделала то, что нужно было сделать.

Слова повисают между нами — тяжелее любого занавеса.

Она тяжело сглатывает и прищуривается.

— А как насчёт тебя? Ты правда не боишься, что я тебя раскрою?

Издаю смешок.

— Я каждый день боюсь, что меня раскроют. А ты? — я смотрю ей в глаза, желая, чтобы она увидела правду. — Ты нуждаешься в моём молчании так же, как я в твоём. Эти секреты? Они умрут вместе с нами.

В её взгляде мелькает что-то — страх, облегчение и что-то теплее.

Доверие. Хрупкое, опасное доверие.

Не могу сдержать нежного тона в голосе:

— Я не хочу губить тебя, Уиллоу. И думаю, ты не хочешь губить меня. Так что мы храним секреты друг друга. Вот наш договор.

Она изучает меня, как новую раскладку карт на своём столе, пытаясь прочесть между строк. Наконец выдыхает.

— Ладно, — говорит она, хотя голос слегка дрожит. — Эти секреты умрут вместе с нами.

После этого воздух словно меняется. Как если бы в запертой комнате наконец открыли окно и снова появился кислород.

— Позволь мне проводить тебя домой, — вырывается у меня прежде, чем успеваю подумать.

Уиллоу наклоняет голову, подозрительно прищурившись:

— Боишься, я прирежу кого-нибудь на улице?

— Может быть, — отвечаю я, пожимая плечами. — А может, я просто не доверяю Вегасу после наступления темноты. Половина здешних гуляк настолько пьяны, что уверены, будто они способны сразиться с самим Богом.

Её губы подрагивают, будто она хочет улыбнуться, но не дарит мне этого удовольствия. Тем не менее она не говорит «нет». Кивает в сторону двери.

— Ладно. Пошли. Только не отставай.

Я накидываю обувь и следую за Уиллоу по тёмному коридору к служебному выходу. Сейчас мы выглядим немного нелепо: я — в спортивных штанах и футболке, она — в том самом платье, которое едва не стало моей погибелью сегодня. Но мы идём нога в ногу. Неоновый свет заливает нас, мерцая на асфальте. Группа ковбоев-женихов в дешёвых шляпах свистит девушке из шоу, позирующую для фото на улице.

Вегас, детка.

Я первым нарушаю молчание.

— Сколько ты уже здесь живёшь?

Она смотрит на меня краем глаза.

— С тринадцати лет. То есть пятнадцать лет. До этого мы несколько лет переезжали с места на место, так что теперь Вегас кажется нам домом. А ты?

Я колеблюсь.

— Несколько лет.

— Тебе тут нравится?

Я думаю о Стрипе, шуме, постоянном внимании, мигающих лампочках. Потом, о тихих ночах, когда я один на один со своими призраками в пентхаусе.

— Иногда, — отвечаю я. — Но в другое время… кажется, что город пытается сожрать меня живьём.

— Звучит правдоподобно, — отзывается она с понимающей улыбкой. — Но ты говоришь уклончиво. Это слегка раздражает. Ты мог бы сказать, сколько тебе лет. Я-то хотя бы дала тебе простую задачку на сложение.

Ей двадцать восемь. Я, разумеется, справился с её задачкой.

— Есть причина, по которой мне приходится быть осторожным, Уиллоу. Но это я могу сказать. Мне тридцать.

Она улыбается, будто ей нравится ответ.

— Что ещё ты можешь мне рассказать?

Я делаю вдох, переводя взгляд на переполненный тротуар впереди.

— Я не люблю красные яблоки. Только зелёные. Красные — для лжецов. С виноградом то же самое.

— Это нелепо и странно, но правдиво, — говорит она, издав короткий смешок.

Я пожимаю плечами, довольный, что заставил её смеяться.

— Ты сама спросила. Ещё я люблю кофе либо чёрным, либо утопленным в таком количестве сливок, что это уже за гранью разумного, — признаюсь я. — Никаких компромиссов. Я могу задерживать дыхание на две с половиной минуты. И за свою жизнь я сломал двенадцать костей. Половина из них сломалась не ради забавы.

— А вторая половина? — спрашивает она, приподняв бровь.

— Думаешь, всё, что я сегодня показал на сцене, обошлось без пары визитов в травмпункт? — поддразниваю её я. — Да, было чертовски больно, но всё равно весело.

— Хм, — произносит она, обдумывая мои слова. — Ну, это уже начало. Но, думаю, тебе стоит знать, что я убиваю не ради забавы. То есть, не пойми неправильно, в этом есть часть, которая мне очень нравится. Да, я знаю, что со мной что-то не так. Но я убиваю не кого попало. Только тех мужчин, кто злоупотребляет властью. Кто зажимает женщин в угол. Кто смеётся, когда кто-то говорит «нет». Слишком многих женщин использовали мужчины, обладающие властью, и слишком часто никто ничего с этим не делает.

Её голос не дрожит, но за ним таится боль — туго скрученная, спрятанная. Я слышу её, даже если Уиллоу думает, что скрывает.

У меня сжимается грудь. Я должен быть потрясён. Обычные люди были бы в шоке. Она только что призналась, что Трэвис Белл — не первая её жертва.

Но всё, что я чувствую, — это грубое восхищение. Да, она жестока. Но она не ошибается. Буквально каждый в мире видел это. Женщинами постоянно пользуются, и почти каждый криминальный документальный фильм рассказывает о мужчине, который получил немного власти и использовал её во зло.

— Я знаю, Уиллоу, — просто говорю я.

Я украдкой смотрю на неё. Платье, облегающее тело, острые стрелки, как клинок, стук каблуков по тротуару. Она похожа на ангела-мстителя, притворившегося смертно-прекрасной женщиной. И по причинам, которые я даже не могу понять, мне хочется следовать за ней прямиком в ад.

Мы на полпути по Стрипу, и я замечаю перемену за секунды до того, как она становится очевидной. Её шаг укорачивается, губы плотно сжимаются. Она пытается скрыть, но каждый шаг на этих каблуках — настоящая пытка.

— Ты прихрамываешь, — замечаю я.

Уиллоу бросает на меня вызывающий взгляд.

— Нет.

— Да, — возражаю я и, прежде чем она успевает продолжить спор, резко останавливаюсь, приседаю и начинаю развязывать шнурки на своих кроссовках.

— Что ты делаешь?

— Спасаю тебя от мозолей, — говорю я, стаскивая кроссовки, затем носки и вставая босиком на асфальт. Поверхность ещё хранит дневное тепло. Скатав носки в шарики, протягиваю их Уиллоу.

Она смотрит на них так, будто я предложил ей отрубленную руку.

— Я не буду надевать твои носки. Это мерзко.

— Хочешь стереть ноги в кровавое месиво и доковылять домой в луже крови? — спрашиваю я абсолютно серьёзно. — Они чистые, правда. Я надел их прямо перед тем, как ты ворвалась в мою гримёрку для приватного шоу. Надевай. Я понесу твои туфли.

Взгляд, которым она меня одаривает, способен убить быстрее любого клинка. Но я вижу, как в её голове крутятся шестерёнки, как она неловко переминается с ноги на ногу. Наконец она сдается. И, о чудо, она действительно выскальзывает из каблуков и засовывает ноги в мои носки, бормоча ругательства сквозь зубы. Я снова запихиваю босые ноги в кроссовки. Я бы отдал ей их, но они очень большие, она не пройдёт и пяти шагов, не упав на асфальт.

Уиллоу балансирует, натягивая сначала один носок, потом второй. Толпа расступается вокруг нас, бросая удивлённые взгляды. Носки полностью скрывают её щиколотки, свободно болтаются на икрах — и чёрт возьми, это самое очаровательное, что я когда-либо видел.

Когда она снова выпрямляется, то разражается смехом. Звук ошеломляет нас обоих, он такой искренний, резкий, живой.

— О боже, — говорит она между всхлипами. — Я выгляжу как сумасшедшая!

— Поправка: ты выглядишь комфортно, — возражаю я, глядя на неё в упор, хотя не могу сдержать безумной ухмылки. Беру её туфли. — И это Вегас, Уиллоу. Вон тот парень одет в боксёры, лифчик и ковбойские сапоги. Маленькая таро-ведьма в огромных носках отлично вписывается.

Она смеётся ещё громче, что удивляет меня. Я улыбаюсь как идиот. Каждая наша встреча — такая безумная, такая сюрреалистичная, такая странная, неудивительно, что она не может сдержать смех. И я тоже не могу не смеяться. Всё это… слишком. Но именно такие моменты заставляют меня лежать ночью, глядеть в потолок и перебирать в памяти каждое нелепое мгновение. Не помню, когда в последний раз кто-то смеялся рядом со мной вот так.

Когда она наконец переводит дыхание, улыбка остаётся на её лице, теперь более мягкая.

— Я так давно не смеялась… Ещё до того… — она замолкает, взгляд затуманивается. Потом прочищает горло. — Давно это было.

Здесь кроется история. Я знаю, что у Уиллоу есть прошлое. Знаю, что за ним тянется травма. Но она не продолжает, а я не настаиваю. Если захочет, если почувствует себя в безопасности, расскажет сама, со временем.

Голос мой звучит хрипло:

— Впервые за долгие годы я не чувствую, что прячусь. Спасибо за это, Уиллоу.

Она резко смотрит на меня, внимательно, словно пытаясь прочесть что-то. На миг Стрип размывается, шум, неоновые огни, всё исчезает. Остаются лишь она в моих носках, я с её туфлями в руках и эта острая, опасная тяга, что стягивает нас всё туже.

Я чувствую в Уиллоу что-то знакомое — и, кажется, она видит то же во мне. Серую зону. Боль. Тоску. Тень прошлого, от которой большинство бежит. Я вижу это в ней. Но я не хочу бежать. Не хочу отводить взгляд.

И по тому, как она смотрит на меня… Думаю, она тоже не боится темноты.

— Ты совсем не такой, каким я тебя представляла, Сейнт Шейд, — просто говорит она.

— Если бы я был предсказуем, то был бы никудышным фокусником, — улыбаюсь я.

Впереди показывается её дом, чуть в стороне от улицы, с гирляндами, мягко светящимися вдоль перил крыльца. Тёплый, обжитой, совсем не похожий на мой пентхаус-мавзолей. На долю секунды я позволяю себе представить, каково это — переступить порог, стать частью чего-то подобного.

Уиллоу замедляет шаг, когда мы подходим к ступеням, ведущим к её входной двери. Тишина между нами тяжёлая, плотная, такая, что её можно разрезать кинжалами. Пульс стучит громко, отдаётся у меня в горле. Я хочу её поцеловать. Чёрт, как же я хочу её поцеловать. Хочу схватить за талию и целовать так крепко и глубоко, чтобы завтра всё ещё ощущала этот поцелуй. Это желание заставляет моё тело непроизвольно наклоняться к ней.

Она смотрит на меня, её губы чуть приоткрыты. Я не упускаю момент, когда её взгляд скользит от моих глаз к губам. Она задерживает его там надолго — и ей не нужно слов, чтобы я понял: она тоже думает о поцелуе. Неоновый свет со Стрипа окрашивает её скулы в розовый и голубой. Воздух между нами раскалён добела.

Сердце грохочет в груди, когда я наклоняюсь ближе — настолько, что чувствую аромат её духов сквозь городской смог и пыль. Но тут я вижу это. Мимолётная искра.

Это не равнодушие. Не отказ. Что-то другое. И это хуже. Потому что я не понимаю, как это связано со мной. В её глазах стыд. Она замыкается в себе. В ней виден страх.

Я останавливаюсь. Отступаю. Потому что, если бы настаивал, даже чуть-чуть, был бы таким же, как все те мужчины, которых она убила.

Вместо этого я растягиваю губы в улыбке и тихо, с насмешкой, произношу:

— Увидимся скоро, Кошечка с Кинжалами.

Её глаза расширяются от удивления. Я не настаивал. Не просил большего. И я вижу, как стыд на миг превращается в облегчение, прежде чем её взгляд сужается. Она использует сарказм, как щит.

— Спасибо за билет на твоё шоу, Шейд. Ты такой щедрый.

Я ухмыляюсь, как самонадеянный мерзавец, которым и являюсь. Миссия выполнена — напряжённый момент разряжен.

— Когда захочешь посмотреть, как я полуголый болтаюсь под потолком, принесу билет.

Она буквально закатывает глаза.

— Кто бы мог подумать, что Сейнт Шейд настолько самовлюблённый? — усмехается она. — Но правда, спасибо. Это было потрясающе.

— Спасибо, — принимаю комплимент без ответного сарказма. Потому что я ценю его. Я люблю своё дело, каждую его секунду. И когда хвалят то, над чем я так усердно работал, это для меня много значит.

— Спокойной ночи, — тихо говорит она, забирая у меня туфли. Поворачивается к двери и кладёт руку на ручку.

— Спокойной ночи, Кошечка с Кинжалами, — окликаю я, глядя, как она исчезает внутри.

Мне приходится заставить себя уйти. Я не могу стоять у её дома всю ночь, как очевидный сталкер, которым я и являюсь. Не могу развернуться, ворваться внутрь и выцеловать из неё душу. Не могу разрушить это хрупкое перемирие, основанное на шантаже, в самом начале.

Так что я заставляю себя идти прочь по тротуару.

К тому моменту, как сворачиваю с её улицы, я улыбаюсь как идиот. В груди так легко и жарко, словно она разожгла огонь у меня под рёбрами.

В ту ночь я вижу её во сне. Она смеётся, одетая в мои носки. Её тело, прижатое к моему. Кровь и шёлк, ножи и поцелуи. Жестокость. Притяжение. Нежность. Всё одновременно.

А когда просыпаюсь, понимаю, что я окончательно пропал.