Уиллоу

Десять дней. Чёрт, это самые долгие дни в моей жизни с тех пор, как всё пошло вразрез с планом. И все эти дни я ждала звука сирен под окнами.

Моя сумка на случай побега буквально приросла к бедру. Я беру её везде, на работу, по делам, даже в душ, она торчит в дверном проёме ванной, глядя на меня, как спасательный круг. Мысль не раз приходила в голову: схватить её, исчезнуть, начать новую жизнь там, где нет Сейнта Шейда и где Кейд Арден не знает, что я убиваю мужчин.

Но я не ушла. Потому что Кейд Арден (брр, даже мысль об этом имени заставляет меня морщиться) пока что не сдал меня.

И это… странно.

Я подчищала всё так, словно от этого зависела моя жизнь, потому что так и было. Через два дня я вернулась на место обрыва, проверила воду, осмотрела камни, искала хоть что-то, что могло всплыть. Ничего. Кузов моего грузовика я отбелила так, что в носу до сих пор жжёт. В лавке не осталось ни следа моих «внеклассных занятий»: ни брезента, ни особой колоды Таро, ни кинжалов — ничего. Только дым благовоний и бархатные ткани, идеально колдовские, идеально невинные. Дубовый стол, возможно, насквозь пропитан ДНК-следами, но это только моя забота и будущая головная боль той криминалистической лаборатории, которой однажды не повезёт распилить его для анализов.

И на всякий случай я записала черновик для «ТикТок». В нём я смотрю в камеру в упор и говорю: «Настоящее имя Сейнта Шейда — Кейд Арден. Он блондин, и, по какой-то причине, он отлично справляется с зачисткой после убийств». Я не опубликовала его, конечно. Но оно висит там, как граната с наполовину выдернутым предохранителем. Если он сдаст меня, я это выложу.

Взаимное уничтожение.

И всё же… я снова и снова вспоминаю, как он смотрел на меня. Не с ужасом. Не с отвращением. А… заворожённо. Из-за этого я в три часа ночи лежу, уставившись в потолок, и думаю: почему это ощущается не как шантаж, а как прелюдия?

И это самое паршивое, я не могу перестать думать о нём. Не о Сейнте Шейде, фантоме в маске, по которому сходит с ума интернет. О Кейде. О настоящем. Он привлекательнее, чем я воображала, когда оставляла похотливые комментарии под его видео. Он магнетичен… не могу даже объяснить. И он бесит. Потому что Кейда Ардена не существует. Я искала это имя везде. Это как искать призрака. Единственное, чего я не сделала, — не загрузила его фото (которое я сняла за лавкой в ту ночь). Я могла бы за секунды запустить обратный поиск, хотя это не так эффективно, как сканер распознавания лиц, доступа к таким штукам у меня нет.

Но он выглядел искренне напуганным разоблачением, и почему-то… я не смогла этого сделать.

Так что вместо этого я фантазирую. Прокручиваю всё заново. И ненавижу себя за это.

— Ты опять за ним следишь?

Голос Опал вырывает меня из круговорота мыслей. Я отрываю взгляд от телефона и вижу, как она будто плывёт по гостиной, словно лесной дух, случайно забредший в чужой город. В принципе, ничего необычного, если не считать, что она снова без верха. На ней лишь струящаяся зелёная юбка, обвивающая бёдра, а золотые волны волос ниспадают до поясницы. Наверху ничего нет. Совсем.

— Опал, — стону я. — Надень хоть бюстгальтер, ради луны. Или хотя бы наклейки на соски. Я твоя сестра, и мне незачем знать о веснушках, которые полукругом расположены на твоей левой груди.

Она оглядывает себя и пожимает плечами.

— Это естественно, Уиллоу. Попробуй когда-нибудь освободить свои. Мир станет счастливее.

— Уверена, «ТикТок» меня забанит.

Опал плюхается на диван рядом со мной, совершенно невозмутимая. Кошка, лежащая с другого края, поднимает голову с раздражённым видом.

— То, как ты пялишься в этот гаджет-разрушитель мозга, не пойдет тебе на пользу. И если будешь так жевать губу, точно съешь её, как каннибал.

— Я не занимаюсь самоканнибализмом, — бросаю я, сверкнув глазами. Но тут же осознаю: да, я действительно грызу губу, и, чёрт возьми, она уже болит.

Опал лишь улыбается своей блаженной, чуть-заторможенной улыбкой.

— Что тебя так взбудоражило? Только не говори, что это кинк на разбрасывание карт в воздухе.

Я резко убираю телефон и хмурюсь.

— Нет у меня никакого кинка.

— Хм, — она недоверчиво мычит, её глаза блестят. — Ничего так тебя не взбудораживает. Спасибо за подтверждение. Наша Уиллоу встретила своего онлайн краша и он ей нравится.

Ох, чёрт. Неужели я настолько очевидна? Если даже Опал меня раскусила, мне конец.

— Я ни с кем не встречалась, — выпаливаю я слишком быстро.

В ответ она приподнимает бровь.

— Ты всю неделю напеваешь, ведёшь себя так, будто культ вот-вот утащит тебя обратно, пялишься на телефон, как будто он тебе денег задолжал… Так он классный? Под маской он красавчик? У него хороший член?

— Опал! — вскрикиваю я, в ужасе от слов своей младшей сестры.

— Ты такая зануда, — поддразнивает она меня, явно наслаждаясь каждой секундой, пока выводит меня из себя.

Не успеваю я ответить, как из кухни доносится голос Айрис. Она сидит там в своём безупречном чёрно-белом наряде, с открытым ноутбуком, и пальцы её молниеносно стучат по клавиатуре на кухонном острове:

— Она не ошибается, Уил. Ты ведёшь себя… странно.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Ты должна быть на моей стороне.

— Я и так на твоей стороне, — отвечает Айрис, не отрываясь от экрана. — Но ещё я на стороне фактов. Ты ведёшь себя странно.

— Ничего подобного, — бурчу я, глубже утопая в диване и прижимая телефон к груди. Обычно, я бы почувствовала себя загнанной в угол. Но вместо этого по телу разливается тепло. Вот что значит быть сестрой Вейл: перепалки, насмешки, прямолинейная правда и безусловная любовь, упакованная в хаос.

А прямо сейчас я балансирую между всем этим, скрывая тот факт, что мужчина, с которым, по мнению сестёр, я, возможно, познакомилась, на прошлой неделе видел, как я совершаю убийство — и я не могу перестать думать о нём.

Я чуть не выпрыгиваю из кожи, когда внезапно раздаётся стук в дверь.

Мы все трое замираем. Айрис отрывается от ноутбука, пальцы застывают на клавишах. Опал моргает, держа в руке маятник, её грудь по-прежнему совершенно равнодушна к силе тяжести и социальным нормам.

— Мы кого-то ждём? — спрашиваю я, уже вставая. Голос звучит чуть выше, чем обычно.

Опал качает головой:

— У меня никаких планов.

— Может, доставка? — предполагает Айрис, хотя в голосе слышится сомнение.

Я качаю головой:

— Ничего не заказывала.

Снова раздается стук. Три удара с равными промежутками.

Я пересекаю комнату, чувствуя, как пульс бьёт в горле, и приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы разглядеть гостя. На пороге стоит мужчина в тёмном костюме, держа в руках тонкий чёрный конверт. Он не произносит ни слова, просто протягивает его мне, словно вручает повестку в суд.

У меня внутри всё переворачивается.

— Уиллоу Вейл? — спрашивает он ровным, деловым тоном.

— Э-э… — я оглядываюсь на сестёр, они смотрят на меня широко раскрытыми глазами, будто нам снова девять лет и к двери пришёл бабайка. — Да?

Он вкладывает конверт в мою руку, кивает и уходит, не говоря больше ни слова. Никаких объяснений, просто уходит.

Как только дверь захлопывается, Опал вскрикивает:

— Уиллоу, а вдруг это проклятие? Зачем приносить чёрный конверт и ничего не говорить?!

Бумага плотная, на ощупь дорогая.

Айрис прищуривается:

— Я бы сказала, что тебе вручили повестку, но, кажется, при этом должны говорить: «Вам вручены документы».

— Но чёрная бумага, Айрис… — тянет Опал, глядя на конверт, как на бомбу.

Я выдыхаю. Это не ордер на арест, иначе меня бы уже увезли. И мужчина был в костюме, а не в форме. Приказывая себе успокоиться, я просовываю палец под клапан и вскрываю конверт. Внутри — единственный лист плотной бумаги, чёрный с золотой надписью.

Это билет.

На сегодня.

На шоу «Сейнт Шейд».

Первый ряд. А представление начинается через два часа.

Мой пульс ускоряется.

— О-о-о-о, моя Артемида! — вопит Опал, выхватывая билет из моих рук, прежде чем я успеваю её остановить. Она прижимает его к груди, как золотой билет Вилли Вонки. — Это оно! Это он! Я знала! Сейнт Шейд?! Он пригласил тебя на своё шоу? В Вегасе это практически предложение руки и сердца!

— Опал, это просто шоу, — говорит Айрис, заглядывая через плечо на золотые буквы. — Но это не пустяк. Места в первом ряду недешёвые. Похоже, ты не единственная одержимая, Уил.

— Чёрт возьми, сестрёнка, ты его зацепила, — злобно ухмыляется Опал, её глаза буквально сияют. — Он такой… загадочно-сексуальный. Маска придаёт шарма. И он выбрал тебя.

Я выхватываю билет обратно, сердце колотится. Буквы слегка расплываются, будто выжжены у меня на сетчатке. Он знает, где я живу. Конечно, знает. Этот мужчина следил за мной — так же, как я следила за ним. Взаимная одержимость. Взаимный шантаж.

Это опасно. Глупо. Именно тот безрассудный поступок, от которого следовало бы бежать с криками.

Но мои карты Таро буквально вопят из комнаты в конце коридора. Клянусь, я чувствую, как они вибрируют, оживают, требуют, чтобы я их услышала.

— Мне нужно… — голос срывается, я прочищаю горло. — Мне нужно подумать.

Опал надувает губы.

— О чём тут думать? Надень убийственно-классное платье и сорви с него эту маску.

Айрис приподнимает бровь.

— Или останься дома и не иди прямиком в ловушку?

Их голоса затихают, когда я прохожу мимо, сжимая билет, будто оголённый провод. Дверь спальни захлопывается за мной, отрезая их споры.

Я прислоняюсь к ней, сердце всё ещё скачет, билет обжигает ладонь. Карты шепчут со стола всё громче и громче, и я уже знаю, что они скажут, когда я схвачу их. Они гудят. Не в буквальном смысле — ни звука, ни вибрации, — но я будто чувствую их в груди, в костях. Как грозу, набирающую силу, давящую на кожу. Не могу больше терпеть.

Я напряженно опускаюсь в кресло, беру колоду в руки. Мои пальцы ложатся на карты так, словно созданы для них. Воздух становится гуще, плотнее. Я глубоко вдыхаю.

— Ладно, — шепчу я. — Хотите говорить? Говорите. Что, чёрт возьми, мне делать с этим?

Карты сегодня режут острее. Они буквально рвутся из рук, пока я тасую. Пальцы покалывает, по ним пробегает ток. И вдруг, одна бьёт по запястью, другая переворачивается в воздухе, третья с щелчком ложится лицевой стороной вниз. Пульс зашкаливает.

Переворачиваю первую. «Луна».

В горле встаёт ком. Обман. Тайны. Скрытые истины, едва мерцающие во тьме. Луна никогда не приходит без загадки. Но всегда шепчет: доверься интуиции.

Вторая. «Влюблённые».

Щеки заливает жар. Связь. Союз. Но ещё — выбор. Искушение. Влюблённые никогда не означают лёгкость. Они говорят: ты на перекрёстке, где на кону твоё сердце, и любая дорога изменит тебя навсегда.

Третья карта. «Тройка Пентаклей».

Дыхание перехватывает. Партнёрство. Совместная работа. Создание чего-то значимого с равным тебе.

Карты кричат послание: «Иди. Не позже. Сейчас».

Я накрываю расклад ладонями, глядя на карты так, словно они меня предали.

— Вы, блять, издеваетесь.

Луна. Влюблённые. Тройка Пентаклей. Смесь тайн, одержимости и неудержимого порыва. Они не просто велят мне идти, они тащат меня туда.

И самое паршивое? Моё сердце с ними соглашается.

✦····•✦•····•✦

К тому моменту, как я в пятый раз переворачиваю гардероб, спальня выглядит как место преступления из ткани. Чёрное кружево сплелось с блёстками, вешалки валяются, как сломанные кости, одинокий сетчатый чулок безвольно свисает с кровати, словно предостережение.

— Это бред, — бормочу я, откидывая волосы с лица. Пульс скачет, кожа горит. Я так никогда не делаю. Я не стараюсь. Ни для мужчины. Ни для кого, кроме себя.

Обычно «собираться» означает: накрасить глаза, натянуть любое чёрное платье, которое не пахнет ладаном, и, может быть — может быть — провести расчёской по волосам. Я не прихорашиваюсь. Не вышагиваю с важным видом. Мне плевать.

Так почему, чёрт возьми, я стою перед зеркалом в шёлковом платье-комбинации, которое облегает так, будто хочет, чтобы меня арестовали, и заново крашу губы, потому что красный в первый раз оказался неидеальным?

Я придвигаюсь ближе к стеклу, заставляя себя встретиться взглядом с собственным отражением.

— Это ловушка, — говорю я своему зеркальному двойнику. — Это приманка. Он заманивает тебя.

Но мои алые губы приоткрываются, а голос в глубине сознания шепчет: «А что, если ты сама хочешь попасть в ловушку?»

Я стискиваю зубы. Он видел, как я убила человека. Должен был сдать меня. А вместо этого помог завернуть тело и стереть пятна крови, будто для него это в порядке вещей. Это должно меня ужасать. Десять дней назад я должна была схватить сумку и на полной скорости рвануть прочь из Невады.

А вместо этого… мне хочется узнать больше.

Уф.

Я поправляю бретельки платья и беру пару туфель на каблуках, которые не надевала три года. Они непрактичны, это туфли «трахни меня». С ремешками, острые, те, что удлиняют ноги и заявляют о твоём появлении стуком, говорящим: «Посмотри на меня».

И всё же я их надеваю.

А потом делаю то, за что ненавижу себя: представляю, как он видит меня в этом.

Не маску. Не скрытного Сейнта Шейда, от которого сходит с ума интернет. Кейда. Его зелёные глаза, его до глупости светлые волосы, татуировку, которую я мельком увидела, когда он поднимал труп, будто это пустяк. Я представляю, как его взгляд скользит по моему телу, задерживается, накаляет.

В груди всё горит. Ноги невольно сжимаются.

Я должна это ненавидеть. Должна ненавидеть его. Должна точить кинжалы, а не красить глаза подводкой. Но чем больше я запрещаю себе, тем сильнее мой разум предаёт меня.

И впервые за годы я не думаю о выживании. Не думаю о крови. Я думаю о том, чтобы быть увиденной.

Им.

Упираюсь руками в туалетный столик, глядя на незнакомку в зеркале. Шёлк, декольте, губы как манящий алый флаг предупреждения. Вдруг понимаю, что я не знаю эту версию себя.

Но сегодня… кажется, я хочу её узнать.

Звонок в дверь режет тишину, как бензопила. Я замираю, нанося парфюм, и каждый нерв во мне вопит: это ещё одно предзнаменование.

Открываю дверь, на пороге мужчина в чёрном костюме и белых перчатках. За ним у обочины ждёт вытянутый лимузин, неоновые огни отражаются в глянцевой поверхности.

— Уиллоу Вейл? — его голос сдержанный, профессиональный. Я лишь киваю в ответ. Мужчина в чёрном вежливо указывает на лимузин.

— Ваш транспорт, мисс.

— Ну конечно, — бормочу я. — Что дальше? Лепестки роз до двери?

Я твержу себе: это ради рычага давления. Чтобы держать его достаточно близко, и чтобы он не покончил с моей жизнью в переносном смысле. Но в глубине души я знаю, что всё это ложь.

Со вздохом я хватаю крошечный клатч и выхожу в ночь, будто шагаю в логово волка.

Поездка в лимузине просто абсурд. Кожаные сиденья, шампанское в ведёрке со льдом, а я сижу на краешке, как Золушка, только с оружием под платьем. На каждом светофоре я думаю сбежать. На каждом повороте представляю, что он везёт меня не на Стрип, а в какую-нибудь темницу. И всё же, когда машина проезжает мимо главного входа театра и останавливается у тихого бокового, пульс бьётся в предвкушении.

У главных дверей толпа, очередь тянется вдоль тротуара, девушки в блестящих платьях делают селфи на фоне вывески «Сейнт Шейд».

Мы паркуемся сбоку от здания, и я замечаю неприметную дверь. Водитель лимузина открывает дверцу с поклоном, и, выходя, я чувствую, как взгляды скользят по мне. Лимузины притягивают внимание. В них ездят важные люди, знаменитости. Я не важная персона, но люди всё равно смотрят. Я выхожу, а шёлк платья льнёт ко мне, будто изголодался, и чувствую, как каждый взгляд следит за мной, пока меня ведут к боковой двери.

Внутри администратор провожает меня прямо по коридору. Слышу шум закулисья, шоу вот-вот начнётся. Но мы идём не туда. Мы сворачиваем направо, проходим по коридору и выходим через дверь в передней части театра. Меня провожают прямо в центр, мужчина указывает на моё место. Точно посередине. Первый ряд.

Я опускаюсь в кресло, сердце грохочет, ладони влажные. Сцена скрыта тяжёлым бархатным занавесом, но я готова поклясться: он уже там, прячется, наблюдает за мной.

И самое паршивое?

Я хочу, чтобы он смотрел.