Сейнт Шейд

Когда висишь на высоте сорока футов на лоскутке ткани толщиной с обычный шнурок, публика приходит в восторг куда сильнее, чем ты сам.

Зрители видят опасность. Мистику. Сейнт Шейда, недосягаемого бога акробатики и магии Вегаса, дьявола с чёрным венцом.

А я? Я чувствую, как яйца пытаются втянуться обратно в тело, пока я раскачиваюсь вниз головой и отпускаю одну руку.

Зал замирает. Грохочет музыка. Прожектор следует за мной с хирургической точностью, превращая меня в нечто потустороннее.

Под маской я ухмыляюсь. Они не видят, чёрная маска скрывает мою челюсть, но они чувствуют мою ухмылку. Это видно по тому, как я контролирую свое тело, как изгибаюсь, будто каждое мое движение — продуманная прелюдия. Маска делает всё сексуальнее, ведь половину работы выполняет воображение зрителя.

И, чёрт возьми, у них то ещё воображение.

Лента больно впивается в ладонь, когда я стремительно падаю вниз, ловя себя в сантиметре от пола. По краям сцены вспыхивает огонь — голубое пламя, горячее и резкое. Зрители в первом ряду кричат, как будто видят, как я горю.

Они поглощают это зрелище, словно голодные звери.

Я шагаю по сцене, по ходу активируя пиротехнику. Добираюсь до чёрных шёлковых лент в углу и снова начинаю подъём. Каждая мышца горит, плечи вопят от напряжения, пресс напряжён до предела. Наверху я проворачиваюсь и позволяю ткани оплести меня, словно питону. А затем опускаюсь.

Полсекунды я невесом. Вращаюсь в пустоте. Ничего, кроме гравитации и слепой веры в собственный мазохизм.

Потом шёлк ловит меня, резко останавливая, и зал сходит с ума.

Вокруг вспыхивают карты, вырванные из колоды, закреплённой на запястье. Движением свободной руки я запускаю их в вихрь, они загораются прямо в воздухе. Ловкость рук? Конечно. Но при должной сноровке, обилии пота и правильном освещении это выглядит так, будто я вызываю пламя из собственных вен.

Последняя карта — туз треф — выскальзывает из воздушного потока и я аккуратно ловлю её зубами. Переворачиваюсь вниз, чётко падаю и приземляюсь в центре, одно моё колено на полу, кулак упирается в сцену, удар отдаётся в половицах. Прямо как супергерой.

Музыка обрывается.

На секунду наступает захватывающая дух тишина.

А затем зал взрывается.

Все встают на ноги, хлопают, кричат, вопят так, словно только что получили благословение чего-то нечестивого. Женщина во втором ряду плачет. Парень на балконе демонстрирует мне свою грудь — такого я сегодня не ожидал, но что поделать, это же Вегас.

Когда занавес начинает опускаться, я неспешно шагаю вперёд. Достигнув края сцены, подцепляю пальцем чёрную ткань, закрывающую нижнюю часть лица, и приподнимаю её. Оставив открытым только рот, провожу языком по верхним зубам и одариваю зал зловещей улыбкой. И публика окончательно теряет рассудок.

Это моя визитная карточка. Мой финальный аккорд. Лёгкая провокация, которой я завершаю каждое шоу. Маска мерцает в свете — рога, венец, золотые гравировки. И люди пожирают каждый дюйм Сейнта Шейда.

Они не знают меня. И никогда не узнают. Но это они запомнят.

А я… я запомню звук.

Звук пяти тысяч человек, поклоняющихся моей маске.

Занавес поглощает меня целиком, когда я отступаю назад и хватаю воздух так, словно только что убежал от самой смерти. Пот стекает по спине. Грудь вздымается. Ноги дрожат так сильно, что я едва не спотыкаюсь, выходя за кулисы.

Здесь пахнет горючей жидкостью, подгоревшими волосами и пролитым «Гаторадом» — куда менее эффектно, чем огненный шторм на сцене. Рабочие похлопывают меня по плечу, улыбаются, кричат поздравления. Одна из моих воздушных акробаток — девушка с плечами, словно выточенными из мрамора, — кидает мне бутылку воды.

— Чёрт, ты просто убил их, Шейд, — сияет Шейла.

— Как всегда, — отвечаю я, опуская нижнюю часть маски, чтобы глотнуть воды.

Суть в том, что там, на свету, я — Сейнт Шейд, грязненький секрет Вегаса. А здесь? Я просто парень, который пытается не свалиться от передоза адреналина.

Стягиваю маску до конца, ощущаю, как прохладный воздух касается влажной кожи. Волосы прилипли к вискам. Лёгкие всё ещё жадно хватают воздух, будто не привыкли, что я делаю это пять раз в неделю уже годами.

Эдди, специалист по свету, машет рукой:

— Эй, твой телефон последние пятнадцать минут разрывается. Я подумал, может, твои фото с членом наконец-то просочились в сеть?

— Я за них беру деньги, тебе не по карману, — бросаю я, показывая ему средний палец, и хватаю телефон с тумбы, где оставил его на зарядке. Экран загорается, и я вижу шестьдесят девять уведомлений из «ТикТока». У меня только один тип уведомлений в этом приложении.

Живот сводит ещё до того, как я открываю их.

Провожу пальцем по экрану. И вот она.

Уиллоу Вейл. Такая красивая, сидит за своим столом для гадания, на этой чёртовой бархатной скатерти всё выглядит как колдовское искушение, а её голубые глаза блестят так, будто она видит меня насквозь — прямо через камеру.

И кровь стынет в жилах.

Потому что она снова говорит обо мне.

О Сейнт Шейде.

Карты выпадают одна за другой, и всё моё тело сжимается. Шут. Перевёрнутый Дьявол. Смерть. Ещё несколько месяцев назад я почти ничего не знал о Таро. Но я одержимо смотрел видео Уиллоу, и теперь знаю достаточно. А значит, понимаю, что дело дрянь ещё до того, как она начинает толковать расклад.

Она говорит о бегстве от прошлого, о возвращении силы, о том, как я построил жизнь «до и после».

Чёрт возьми.

Слишком близко. Уиллоу подобралась слишком, слишком близко.

Я не могу пошевелиться целых тридцать секунд. Просто смотрю, а пульс стучит в ушах, будто видео вот-вот превратится во что-то безопасное, если я продолжу смотреть.

Ничего не меняется.

Вместо этого её голос проникает в меня, как нож:

— Сейчас Сейнт Шейд уже не тот человек, что был прежде.

Я не могу дышать. Она не знает. Не может знать. Она не знает моего имени. Не знает, как я выгляжу. Не может знать. Но эти проклятые карты! Не понимаю, как ей это удаётся и откуда эти кусочки раскрашенной бумаги всё знают, но она кружит вокруг меня, словно ястреб. И если она продолжит выкладывать подобное, кто-нибудь обязательно сложит два и два.

Мой с таким трудом пережитый побег, моя свобода? Всё пойдёт прахом.

Из-за неё.

Из-за того, что я не смог удержаться и увлёкся ею.

Мне следовало закрыть приложение. Швырнуть телефон в раковину в гримёрке и утопить, пока экран не зашипит.

Но вместо этого мой палец скользит к её профилю, словно по мышечной памяти.

Уиллоу Вейл.

Шестьсот тысяч подписчиков. Девушка с картами Таро, бархатным столом и подводкой для глаз, острой, как лезвие.

Моя.

«Нет, идиот», — мысленно одергиваю я себя. «Не твоя. Ты с ней даже не разговаривал».

Она не знает, но я слежу за ней уже несколько месяцев.

Сначала это было просто любопытство. Она оставила один из тех жадных комментариев под моим провокационным фото — и, в отличие от миллионов других, её слова заставили меня рассмеяться. Язвительные. Острые. Непохожие на остальные. Ей не просто хотелось тела Сейнт Шейда, она хотела разобрать его по косточкам, понять, кто он на самом деле.

И это должно было отпугнуть меня.

Но вместо этого я поддался.

Смотрел каждое её видео. Следил за каждой усмешкой. За каждым движением карт в её руках, будто она ласкает оружие. А потом копнул глубже.

Потому что это то, чем я живу. Одержимость — не хобби.

Это рефлекс. Необходимость для выживания.

Её оказалось найти несложно. Она везде подписывалась как @ValeTarot. Она выложила столько видео из своей спальни, что я разглядел за окном узнаваемый силуэт Лас-Вегаса. Какое удачное совпадение — мы живём в одном городе. После этого пара поисковых запросов вывела меня на лавку «Вейл Таро» — всего в двух кварталах от Стрипа. Однажды любопытство затащило меня туда, и, конечно же, та самая девушка, за которой я следил в сети, вошла в дверь лавки.

Несколько запросов в базах данных аренды выдали её имя: Уиллоу. И это идеально подходило для черноволосой красавицы, читающей Таро.

С полным именем — Уиллоу Вейл — всё стало проще. Налоговые записи. Счета за коммунальные услуги. Несколько взломанных файлов, за что мне не стыдно, но я и не горжусь. Я знаю, где она живёт. Знаю её расписание. Знаю, что она закрывает лавку около десяти вечера почти каждый день и всегда берёт один и тот же холодный кофе на углу перед открытием в час дня.

И я знаю, что она ни с кем не встречается.

За три месяца наблюдения она ни разу никого не приводила к себе домой.

Мне не должно быть приятно от этой мысли, но пиздец как приятно, чёрт возьми.

Что с моей стороны невероятно глупо и самонадеянно. Потому что я не могу к ней приблизиться.

Она не должна узнать, кто я. Прикоснуться к ней — значит снять маску, а после этого, всё моё прошлое обрушится, как лавина.

Но если она продолжит снимать обо мне, от моей карьеры ничего не останется.

Я смотрю на застывшее изображение её лица на экране. Карты разложены перед ней так, словно она уже препарировала меня, уже содрала все слои, над которыми я трудился десять лет.

Я не могу позволить ей продолжать в том же духе.

Если она выложит ещё один пост — хоть малейшую подсказку, — и нужный человек это увидит, всё, что я возродил из пепла, погибнет.

Больше не будет Сейнт Шейда. Не будет моего вегасского престола.

И именно она поднесёт спичку и подожжёт меня.

Срываю с крючка худи, хватаю маску и вылетаю из гримёрки. Прохожу мимо кулис, даже не замечая, зовёт ли кто-то меня вслед. В голове стоит такой гул, что ничего не слышу.

Мне стоило бы подождать. Потратить две секунды на размышления. Всё продумать. Чёрт, я мог бы послать кого-то из своей команды «случайно» с ней поговорить. Может, даже отправить юриста с предписанием прекратить. Но мысль о том, что кто-то ещё окажется между ней и мной, вызывает мурашки.

Нет. Это моё дело.

Она одержима мной. Это меня она дразнит в комментариях, откровенно наглеет перед всеми, будто уже владеет мной.

А если быть честным с самим собой… Я не могу перестать вспоминать, как звучит её голос, шепчущий моё имя.

Сажусь за руль и срываюсь с парковки. Огни города мелькают за лобовым стеклом, словно стробоскопы.

Её дом в десяти минутах езды. Я знаю это, потому что уже замерял время. Парковался через дорогу, скрываясь в тени сломанного фонаря, и наблюдал, как она заходит внутрь с едой на вынос или кофе, иногда в сопровождении сестёр.

Не обязательно было запоминать дорогу наизусть.

Но я помню.

Сегодня вечером в окнах темно. Шторы задернуты в спальне Уиллоу, в комнате Опал тоже. Лишь в комнате Айрис виднеется слабое мерцание. Если гадать, то, скорее всего, дома только она.

Возможно, мне не стоило знать имена её сестёр, но что тут скажешь? Похоже, у меня проблемы.

Глушу двигатель и сижу, барабаня пальцами по рулю, жду. Наблюдаю. Надеясь, что, может, я ошибаюсь, и Уиллоу появится в дверях в любую секунду.

Проходит пять минут. Десять.

Никого.

Она не дома.

Пульс подскакивает. Сегодня Хэллоуин, она может быть где угодно. На вечеринке. В баре. С кем-то другим.

От этой мысли во рту появляется кислый привкус. Мысль о том, как она наклоняется к другому мужчине, флиртует, улыбается, смеётся тем низким смехом, что иногда бывает в её видео, заставляет меня вцепиться в руль так, что болят костяшки пальцев.

Чёрт.

Я не могу сейчас потерять её из виду. Не сегодня. Не тогда, когда она кружит вокруг меня всё ближе и ближе, раскладывая карты, будто уже знает правду.

Есть ещё одно место, где она может быть. Это единственная надежда отыскать её сегодня.

Я не даю себе времени на сомнения. Резко трогаюсь с места, выруливаю на дорогу и направляюсь к неоновому сиянию в двух кварталах от Стрипа. Вывеска «Вейл Таро» — мой маяк. И если повезёт, он приведёт меня прямо к ней.

Паркуюсь за полквартала. Ладони скользят по рулю. Всё тело пульсирует от адреналина, ещё сильнее, чем на сцене. Там я держу всё под контролем. Взмываю на шёлковых полотнах, играю с огнём и картами. Там я в своём царстве.

А здесь? Выслеживать её в темноте? Это чертовски безрассудно.

Но когда я вижу свет, пробивающийся сквозь окна её лавки, облегчение накатывает с такой силой, что я едва не смеюсь. Свет тусклый, в передней части лавки темно, но Уиллоу никогда не оставляет включённый свет случайно. Значит, она здесь.

Оглядываю улицу влево-вправо, глубже засовываю маску в карман, пытаюсь сообразить, как поступить, и заставляю ноги двигаться. С каждым шагом в груди сжимается тугой узел. Что, чёрт возьми, я скажу? «Привет, детка, обожаю твой контент. Не могла бы ты перестать разоблачать меня, пока не разрушила всю мою жизнь?»

Жалко.

И всё же я репетирую про себя мольбы, сделки, угрозы, когда бросаю взгляд через стеклянную входную дверь.

В передней комнате её нет, как я и ожидал. Там пусто. Но есть дверь в заднюю комнату, она приоткрыта всего на фут, едва позволяя разглядеть.

И всё внутри меня замирает.

Она там.

Кошачьи ушки. Хвост. Чёрное боди, облегающее тело.

Напротив неё за столом сидит мужчина. Он весь в чёрном, если не считать дурацкой короны на голове. Вижу, как шевелятся губы Уиллоу. Она улыбается ему, но я видел её улыбку много раз, чтобы понять: эта — неискренняя. В ней читается отвращение.

Она говорит что-то ещё, и мужчина снимает корону, кладёт её на край стола и ставит обе руки на стол. Она произносит ещё фразу, и он переворачивает ладони, прижимая их к деревянной поверхности.

Я хмурюсь в недоумении. Она не гадает на ладонях. Не для этого она просит его так положить руки.

Но уже через секунду я вижу вспышку чего-то серебристого.

Два кинжала вгоняются в дерево и плоть безжалостным ударом. Крик мужчины отдаётся в стёклах. Внутри у меня всё переворачивается, когда его руки судорожно дёргаются, словно в какой-то гротескной пародии на распятие.

Чёрт возьми. Чёрт возьми! Я не двигаюсь. Не могу.

Уиллоу. Моя маленькая ведьмочка, предмет моей одержимости, только что изувечила человека — хладнокровно, точно, — и при этом улыбается.

Я наблюдаю, как Уиллоу наклоняется ближе, её голос слишком тих, чтобы я мог разобрать слова, но её взгляд режет, как нож. Губы изгибаются, будто она читает священный текст.

Она встаёт и обходит стол, оказываясь за спиной мужчины. Без малейших колебаний натягивает на его голову чёрный мешок и туго затягивают у шеи.

Мужчина бьётся. Содрогается. Рвётся так сильно, что стол ходит ходуном, а корона с грохотом летит на пол. Его приглушённые крики врезаются в мой череп.

Мне нужно уйти. Убежать. Притвориться, что я ничего не видел.

Но я не могу.

Потому что она выглядит… святой.

Пропитанная яростью и непоколебимой решимостью, с острыми стрелками на глазах, с виляющим фальшивым кошачьим хвостиком, она держит мужчину, не давая ему вырваться. Она похожа на само правосудие, наряженное в дешёвый хэллоуинский костюм.

И я никогда в жизни не испытывал такого ужаса и такого возбуждения.

Когда его тело обессиленно падает вперёд, тишина обрушивается тяжелее, чем крик.

Именно в этот момент с тротуара доносится смех.

Я резко отшатываюсь, моё сердце колотится о рёбра. Мимо, шатаясь, проходит толпа пьяных гуляк. Покосившиеся ангельские крылья, дьявольские рога, пират, прижимающий к груди упаковку пива, словно сокровище.

— Эй, смотрите, таро! — невнятно выкрикивает один, указывая на светящуюся вывеску. — Там по-любому есть приведения!

Другой, пошатываясь, направляется к двери. И во мне взрывается паника. Если они распахнут эту дверь, они увидят его. Увидят её. Увидят всё.

Я резко шагаю вперёд, вставая между пьяной компанией и витриной. Мой капюшон низко надвинут, тон голоса грубоватый.

— Закрыто. Частное мероприятие.

Пират щурится.

— Да ладно, сегодня же Хэллоуин…

Я наклоняюсь ближе. Так близко, что он чувствует запах горючего от пиротехники, всё ещё въевшийся в меня. Голос мой становится холодным, острым.

— Уходи. Если не хочешь будущего, которое тебе не понравится.

На миг наступает тишина. Потом девушка с ангельскими крыльями нервно хихикает:

— Ладно, ребят. Пошлите в другой бар.

Толпа, пошатываясь, удаляется, неоновые огни поглощают их целиком.

Облегчение накрывает меня. Слишком рано. Потому что, когда я снова поворачиваюсь к окну…

Она смотрит на меня.

Руки в крови. Кошачьи ушки на месте.

И её широкие, пронзительные, голубые глаза впиваются в меня так, словно она может пригвоздить меня к месту не хуже, чем того мужчину.

Внутри всё обрывается.

На мне нет маски.

Её взгляд режет меня, как лезвие.

Не от страха. Не от вины. Нет, она смотрит на меня как хищник, осознавший, что в комнате всё это время был ещё один хищник.

Пульс сбивается. Дыхание замирает. На какую-то глупую секунду мне кажется, будто всё это плод воображения. Будто я не видел, как девушка в костюме хэллоуинской кошечки душит человека пакетом.

Но потом я бросаю взгляд на стол.

На упавшее тело. На тёмную и липкую кровь, которая стекает по дереву. И понимаю: я ничего не придумал.

Она знает, что я видел. Я знаю, что она знает, что я видел. И это знание способно уничтожить человека.

Надо бежать. Рвануть прочь. Сделать вид, что ничего не было.

Но вместо этого ноги сами несут меня прямо к двери.

Колокольчик над входом тихо звенит, когда я толкаю дверь. Самый нелепо-весёлый звук, который только можно представить на месте убийства.

Уиллоу не отрывает от меня взгляда. В её глазах явный ужас, губы приоткрываются, будто она хочет выкрикнуть проклятие, но слова застревают.

И я слышу собственный голос, равнодушный, безрассудный, слишком спокойный для бушующего внутри хаоса:

— Если собираешься делать такое здесь, стоило бы повесить шторы.

Звучит слегка… раздражённо. Может, даже сварливо.

Уиллоу молчит. Она стоит, застыв, и впивается взглядом в моё лицо. Запоминает каждую черту.

— Давай уберём это, пока кто-нибудь ещё не зашёл и не увидел труп в луже крови, — говорю я, чтобы заполнить тишину.

Мои резкие слова повисают в пропитанном благовониями воздухе.

Её грудь вздымается и опускается всё быстрее. Кошачьи ушки слегка наклоняются. На лице написано чувство вины.

А я? Я только что пересёк черту, которую уже не стереть. Труп бессильно падает вперёд, руки всё ещё лежат на дубовом столе, словно у святого из фильма ужасов, приносящего жертву.

А она…

Она просто застыла.

Ну, не совсем застыла. Её пальцы сжимаются и разжимаются, будто она прикидывает, не схватить ли кинжалы со стола. Грудь часто вздымается. И я невольно задаюсь вопросом: а не грозит ли мне сейчас опасность? Может, эта миниатюрная убийца готова всадить нож в любое движущееся существо?

Но её глаза широко распахнуты и прикованы ко мне так, словно я только что сорвал с неё маску.

Драться. Бежать. Замереть. И моя девочка выбрала последнее — она застыла, словно лёд.

Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Тот самый «о-боже-всё-кончено», когда ты видишь, как твоя жизнь обрывается либо в зале суда, либо в багажнике машины.

Отчасти хочется рассмеяться. Я был одержим ею месяцами, её губами, её толкованиями карт Таро, тем, как она оставляет комментарии, сжигающие сильнее любого огня в моих трюках. А теперь выясняется, что она убийца.

И вот что самое паршивое, вместо того чтобы бежать, я пиздец какой твёрдый в этих штанах, потому что, видимо, она и есть мой типаж.

Что это говорит обо мне? О том, что я вырос среди трупов, крови, преступлений, и вещей куда хуже. Чёрт. Был ли у меня хоть шанс влюбиться в обычную девушку?

Психотерапевт бы на мне разбогател.

Но стоя здесь, глядя, как она смотрит на меня, будто я вот-вот разрушу всю её жизнь, я понимаю, что не могу этого допустить.

Делаю шаг вперёд. Мой голос низкий и ровный, будто я репетировал это всю свою чёртову жизнь.

— Уиллоу, — говорю я, впервые вслух произнося её имя. — Нам нужно это убрать. Сейчас же. Я помогу тебе.

Её дыхание резко прерывается.

— Кто ты нахрен такой?

Мне следовало бы соврать. Сказать, что я полицейский, сосед или кто угодно, только не тот, кто я есть на самом деле — ещё один сумасшедший, который точно знает, как вывести кровь с дуба.

Вместо этого я встречаю её взгляд и говорю ту правду, которая ей сейчас нужна:

— Тот, кто очень не хочет, чтобы ты села в тюрьму.

В её взгляде что-то мелькает. Смятение. Подозрение. Искорка надежды, которую она отчаянно пытается задушить.

— Стой там, — бросает она, впиваясь в меня жёстким взглядом, словно проверяя, не сбегу ли я. И в этот момент она оживает, резко выходит из ступора. Разворачивается, рывком открывает шкаф. Шарит внутри, и через секунду достаёт другую колоду Таро. Не глядя перетасовывает карты, пока одна не выскакивает, с мягким стуком упав на пол. Она приседает, хватает её и, подняв, усмехается себе под нос.

«Король Мечей».

Та же самая карта — только из другой колоды — лежит перед мёртвым телом мужчины рядом с картами «Смерти» и «Правосудия».

Уиллоу подходит к столу, и я с болезненным любопытством наблюдаю, как она опускает кончик указательного пальца в лужицу крови. И когда она рисует крест на карте кровью самого мужчины, я понимаю, что это трофей.

Только один тип убийц забирает или создаёт трофеи. Ебучий серийный убийца.

Я стою, оцепеневший от жуткого восхищения, и смотрю, как она возвращается к шкафу с картой и остальной колодой. Убирает их, а затем достаёт новенький, аккуратно сложенный в упаковке, брезент.

Я в шоке поднимаю брови. Она подготовилась. Серьёзно, у неё есть брезент для убийств. Не случайная простыня или скатерть. Это не было неожиданным решением. Специальный брезент, новый и готовый, лежит в шкафу, будто она ждала гостей сегодня вечером.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Уиллоу точно делала это раньше.

Брезент раскрывается с привычным движением, края ровно ложатся на пол квадратом.

Она подходит к жертве, но, стараясь не наступить на брезент, задевает бедром край стола — тот слегка дрожит. Мёртвый мужчина тут же заваливается набок, и никто из нас не успевает среагировать. Тело падает на плитку с резким глухим звуком. Я сжимаюсь, молясь, чтобы кровь не растеклась по всему полу, тогда уборка станет куда сложнее.

Уиллоу обходит тело и приседает. Смотрит на меня. Её лицо бледное, но сосредоточенное. Та застывшая девушка несколько мгновений назад исчезла.

— Если ты пришёл туда, где тебе не место, не стой как зритель на шоу об убийстве.

Чёрт возьми. Почему от её резких слов мой член напрягается ещё сильнее?

Я выхожу из ступора, приседаю, подхватываю тело под мышки. Уиллоу берёт его за лодыжки, и мы поднимаем. Неуклюже переступая, тащим тело на брезент. Пластик хрустит, когда мы опускаем мёртвый груз, раздаётся громкий и неприятный звук.

Уиллоу даже не вздрагивает.

Затем она достаёт тряпки, такие, что после использования сразу выбрасывают. Вместе с ними появляется бутылка чистящего средства. Чёрт возьми, она знает своё дело.

— Убери брызги с пола, — распоряжается она, направляясь к пропитанному кровью столу.

— Есть кислородный отбеливатель для дерева? — спрашиваю я, приседая и приступая к уборке. — Разведи с водой. Не используй в чистом виде, испортишь цвет. Будет подозрительно.

Она резко оборачивается, прищуриваясь:

— Отбеливатель на дубе? Не думаю. Пятно тёмное. Всё скрывает. Достаточно просто протереть.

— Пока кто-нибудь не заинтересуется, — парирую я. Изучаю состав на обратной стороне бутылки. Действительно хорошее средство. Уже собираюсь распылить на столешницу, но Уиллоу резко останавливает меня, вытянув руку.

— Нет! — в её взгляде искреннее раздражение. — Ты испортишь покрытие.

Ах. Ей нравятся кровавые пятна.

Она хватает тряпку, быстро оттирает поверхность.

— Поверь мне, никому нет дела до лавки Таро. Кто вообще попросит заглянуть под скатерть?

— Криминалистическая бригада? — скептически замечаю я.

Она качает головой.

— У них никогда не будет повода сюда прийти, — закончив протирать кровь, она бросает пропитанные тряпки на тело. Разворачивается, достаёт с полки бархатную скатерть — ту самую, которую я десятки раз видел в её видео. Расстилает её на столе, и действительно, выглядит всё так, что никто ничего не заподозрит.

Мне не следует восхищаться. Совсем не следует. Но чёрт возьми, это зажигает во мне что-то очень незнакомое.

— Ладно, — бормочу я, присаживаясь рядом с ней и распыляя средство на пятно крови на полу. Я не просто тру туда-сюда, а собираю густую жидкость. — Но для металла лучше уксус. Иначе останется след.

Она смотрит на меня так, будто я объясняю элементарные вещи.

— Я знаю, как чистить сталь.

— Правда? — бросаю взгляд на кинжалы, лежащие на тряпке. — Потому что они не выглядят достаточно отполированными для криминалистической экспертизы.

Её челюсть напрягается.

— Я не говорила, что закончила их чистить. Ты слишком уверен в себе для незнакомца, который только что вломился в мою лавку.

— А ты слишком обороняешься для той, кто только что пригвоздил руки парня к столу, будто это вечер новичков в «Клубе распятий».

Её глаза сужаются.

— А почему ты так хорошо в этом разбираешься?

— Ты собираешься выяснять отношения с тем, кто пытается тебе помочь, или всё-таки хочешь сегодня выйти из этой ситуации без последствий? Время не ждёт — нельзя успеть и то, и другое.

Это заставляет её замолчать. Хотя бы на время.

Менее чем за пять минут мы устраняем все следы крови. Надо отдать ей должное, она действует чётко и быстро. Если уж проливать кровь, то в разумных количествах. Удушение — аккуратный, почти стерильный метод.

Когда все улики ликвидированы, Уиллоу заворачивает тело вместе с чистящими принадлежностями в брезент. Щёлкнув пальцами, она указывает на рулон клейкой ленты в шкафу. Я хватаю его и передаю ей. Лента толстая, такой хоть тонущий корабль чини. Не могу сдержать восхищения, наблюдая, как ловко Уиллоу запаковывает тело. После её работы ни единая капля крови не просочится наружу.

Это «буррито» из брезента с трупом. Серьёзно, замотано на совесть.

Но тело по-прежнему здесь, самая весомая улика.

— Ладно, ты явно знаешь, что делать, — коротко бросаю я. — И куда ты собираешься деть этого мерзавца?

Она сглатывает, и я замечаю её колебание. Ей не хочется выдавать больше деталей и копать себе могилу всё глубже. Но я уже в курсе всего. Поэтому она продолжает:

— В мой грузовик. Сзади.

Я молча киваю, приседаю, хватаюсь за край брезента и поднимаю труп.

Пока я волоку упакованное тело к задней двери и пластик скрипит по деревянному полу, она следит за мной взглядом. Наблюдает, с какой лёгкостью я это делаю. Замечает отработанность движений.

И я чувствую, что вопросы копятся у неё в голове, словно мины замедленного действия, готовые рвануть.

Спиной толкаю дверь, распахивая её, и впускаю ночной воздух. Неоновые огни Стрипа рассекают переулок, раскрашивая брезентовый кокон розовыми и голубыми полосами.

Её тёмный и массивный грузовик будто ждёт нас.

Я перехватываю груз, придавая ему подобие сидячей позы, затем взваливаю на плечо. Брезент царапает мне бок, когда я поднимаю и несу труп. Чёрт, этот мерзавец тяжеловат.

«Буррито» плюхается в кузов с глухим стуком, отзываясь звоном металла. Я кряхчу, вытираю пот со лба, одёргиваю кофту…

О, чёрт.

Глаза Уиллоу широко раскрываются, но смотрят не на труп, не на кровь. На меня. На полоску кожи, которую я случайно обнажил, на выбитую татуировку: четырёхлистный клевер.

Её голос рассекает тишину, как стекло:

— Ты… Чёрт возьми. Ты — Сейнт Шейд.

Это не вопрос. Это озарение.

Каждый волосок на моём теле встаёт дыбом. Кровь стынет в жилах. На секунду мне кажется, что я перестаю дышать.

Чёрт.

Чёрт.

О, чёрт.

Это имя повисает между нами тяжелее, чем труп, который я только что тащил.

Сейнт Шейд. Моя империя. Моя маска. Всё, ради чего я жил.

Раскрыто. Здесь. В грязном переулке. Девушкой в костюме кошки, только что убившей человека.

Внутри меня все будто проваливается, как если бы я сорвался с трапеции и под ногами не оказалось ничего, кроме пустоты. Хочется отмахнуться, засмеяться, прикинуться, что я не при делах… Но по её глазам вижу, что это бесполезно. Она тысячу раз видела эту татуировку в сети, засматривалась на неё в моих роликах. Это моя единственная татуировка, а я никогда не прятал её на камеру. Доказательство железное.

Сердце бешено колотится. Если она хоть слово скажет… Если оставит в сети хоть тень намёка, одну карту, один многозначительный взгляд о том, что сейчас увидела, — всё будет кончено. Я тихо ругаюсь и провожу рукой по лицу.

Она делает шаг ко мне. Глаза широко раскрыты, голос дрожит от шока и едва сдерживаемого восторга:

— Ты — это он. Чёрт возьми. Ты — Сейнт Шейд.

В её взгляде ужас и радость одновременно. Как если бы она вдруг обнаружила, что Элвис жив и танцует стриптиз прямо у неё в гостиной.

А я… чувствую, будто стены сжимаются вокруг.

Моя двойная жизнь только что взорвалась вдребезги.