Уиллоу

Возможно, со стороны кажется, будто я направляюсь на студенческую вечеринку, но на самом деле через час я совершу убийство.

Мой наряд на вечер — облегающий чёрный комбинезон, кошачьи ушки и стрелки на глазах, острые, как бритва. Дешёвый хвост, купленный в «Party City» за 9,99 $, и вуаля: хэллоуинская кошечка.

Все вокруг сегодня собираются пить текилу и щеголять в откровенных костюмах. А у меня… у меня предстоит кое-что серьёзное. Нужно избавиться от тела.

Но сначала работа.

Я сижу, скрестив ноги, за своим маленьким таро-столиком, в углу спальни. Бархатная скатерть мягко ложится под ладони. В держателе на комоде тлеет благовоние, наполняя комнату сандаловым дымом, который оседает в волосах. Наверное, это немного перебор — нарядиться кошкой, а потом вдруг превратиться в божественную посланницу судьбы. Но что поделать, счета сами себя не оплатят, а карты буквально кричат на меня весь день.

Устанавливаю телефон на штатив и нажимаю «запись».

— Итак, — говорю я в камеру, — карты жгли мне карманы с самого утра. Но это не будет весёлое гадание, я уже чувствую. Сегодняшнее предсказание для того, чей мир вот-вот рухнет.

Перетасовываю карты, и знакомое ощущение накрывает волной. Я чувствую их приближение, будто они живые, а всё остальное мертво и неважно. Карты вылетают из колоды одна за другой, резкие и нетерпеливые, словно уже знают, к чему всё идёт. Переворачиваю их по очереди.

«Влюблённые» в перевёрнутом положении. «Башня». «Тройка мечей».

— Ох, божечки, — произношу я, всматриваясь в карты. Внутри всё сжимается. — Всё хуже, чем я думала. Твой партнёр не просто подумывает об измене. Он уже вовсю крутил роман на стороне. Мне неприятно даже произносить это вслух, но ты узнаешь обо всём самым ужасным образом, и это разобьёт тебе сердце, — наклоняюсь к камере, и меня захлёстывает волна сочувствия. Чёрт, это тяжело. — И, возможно, тебе стоит проверить банковский счёт. Я вижу деньги, но в негативном ключе. Похоже, ты финансируешь эту интрижку.

Уф. Ненавижу такие гадания. Они грубые, жёсткие. Но они не врут. Кому-то нужно это знать.

— Не волнуйся, каждое разбитое сердце — лишь удобрение для роста твоей души. После этого тебя ждёт огонь. Я чувствую силу. Ты восстанешь из пепла, станешь сильнее, масштабнее, и это пробудит твою тёмную женскую энергию. Готовься к новой версии себя, детка.

Я подмигиваю, убираю карты обратно в колоду и останавливаю запись. Сохраняю видео в черновики. Гадания лучше всего заходят в середине дня, это видео соберёт немало просмотров, катастрофы всегда привлекают внимание.

Но сейчас самое подходящее время для другого контента.

Пролистываю черновики, пока не нахожу тот, над которым работала последние несколько дней: серию материалов о Сейнт Шейде — самом загадочном маге интернета, самом скрытном шоумене Вегаса и проклятии моего существования.

Уже три месяца я пытаюсь выяснить, кто он на самом деле. Половина интернета поставила себе цель разоблачить Сейнт Шейда. И что в итоге? Никто до сих пор не раскрыл его настоящую личность.

Меня так и подмывает заявиться прямо в его театр на Стрипе и сорвать маску во время представления. Но, пожалуй, это будет выглядеть… слегка одержимо-безумно.

Я нажимаю «play» на сохранённом черновике и пересматриваю отснятый материал.

На экране я с ухмылкой смотрю в камеру.

— Итак, вот в чём дело: если вы трижды подряд вытягиваете «Мага» в перевёрнутом положении, задаваясь вопросом, кто же такой Сейнт Шейд на самом деле… что ж, карты не обманывают.

В кадре я тасую колоду, и тут же одна карта выскакивает наружу. Через пару секунд вторая едва не бьёт меня по лицу, а третья с лёгким стуком ложится на стол лицевой стороной вверх. Я эффектно раскладываю их, чтобы всё было чётко видно в камеру: «Шут», «Дьявол» в перевёрнутом положении, «Смерть».

— Хм, очень, очень интересно, — протягиваю я, всматриваясь в карты. До сих пор помню, как это застало меня врасплох. Неожиданный и на удивление точный расклад. — «Шут» говорит мне, что Сейнт Шейд начал жизнь с чистого листа. И весьма радикально. Его прошлое… он от него бежал. Он скрывает куда больше, чем дым и зеркала в своих шоу. Он скрывает самого себя.

Я внутренне съёживаюсь от собственной театральности, но, чёрт возьми, это идеально. Интернет обожает подобную дичь.

— «Дьявол» в перевёрнутом положении, — продолжаю я на экране. — Сейнт Шейд должен был вырваться на свободу. Он должен был вернуть себе силу, вернуть себя. И это было нелегко. Чёрт, это было очень, очень тяжело. Ему пришлось оставить позади нечто по-настоящему мрачное. Кто бы мог подумать, что за маской дьявола скрывается ещё большая тьма?

Даже сейчас, пересматривая запись, мне становится не по себе. Весь интернет сходит с ума по этому загадочному акробату-магу. У него божественное тело, и он без тени смущения демонстрирует его на радость жаждущей публике. Но то гадание оказалось тяжёлым. Когда карты показали эту тьму, будто невидимая рука сжала сердце в ледяном кулаке.

— А «Смерть», — продолжаю я на видео, понижая голос, — символизирует не только конец, но и преображение. В жизни Сейнт Шейда есть чёткая грань: «до» и «после», «тогда» и «сейчас». Сейчас Сейнт Шейд уже не тот человек, что был прежде.

По моей коже пробегают мурашки, в кадре их отлично видно.

— Чёрт, это… совсем не то, чего я ожидала, — признаюсь я. Секунду-другую я медлю, прежде чем поднять взгляд. В тот момент я всерьёз размышляла: выкладывать это или нет? Получилось слишком откровенно. Слишком интимно. Словно я почти сорвала с него маску прямо перед камерой.

Но сейчас, сидя в одиночестве в своей комнате, я поддаюсь искушению. Уже несколько месяцев я одержима этим человеком в маске, который живёт в том же городе, что и я. Не дав себе времени на сомнения, я публикую видео.

А затем, словно наркоман, сразу захожу в его профиль.

Сейнт Шейд — загадочный гибрид акробата и мага, у которого в семь раз больше подписчиков, чем у меня. И, чёрт возьми, меня это бесит. Его ролики — чистый магнит для интернет-аудитории: медленное скольжение тела по шёлковым полотнам, колода карт, вспыхивающая в воздухе, кокетливый наклон маски, будто он вот-вот откроет лицо, но никогда не делает этого.

На сегодняшнем видео он без рубашки, балансирует вниз головой на одной руке, а вокруг него идеально ровным кругом парят карты. Лицо скрыто маской — дьявольские рога, чёрный ободок, золотые детали в римском стиле и чёрная повязка, закрывающая нос и рот под маской. Но его идеальные руки, грудь, пресс и эта нелепая татуировка четырёхлистного клевера на правой стороне нижней части живота — всё выставлено на всеобщее обозрение.

Я кусаю губу. Сильно. Чёрт. Пусть он всего лишь на маленьком экране в моей руке, я краснею так, будто он стоит прямо здесь, в моей спальне.

Комментарии уже бурлят:

— А «Смерть»… — продолжаю я, понижая голос, — означает не просто финал, а перерождение. В жизни Сейнт Шейда есть чёткая граница: «до» и «после». Тот, кто он сейчас, — уже не прежний человек.

Камера ловит каждую мою мурашку.

— Чёрт, я совсем не этого ожидала, — признаюсь вслух. Зависаю на секунду, прежде чем снова взглянуть в объектив. В тот момент я всерьёз колебалась: выкладывать это или нет? Получилось чересчур… интимно. Словно я чуть не сорвала с него маску прямо в эфире.

Но вот я сижу в пустой комнате — и поддаюсь порыву. Уже месяцы я одержима этим загадочным мужчиной в маске, который живёт в том же городе. Не дав себе одуматься, жму «опубликовать».

А потом, словно наркоманка, сразу ныряю в его профиль.

Комментарии под последним видео бурлят:

«Какие шикарные цепочки, Сейнт Шейд».

«Я добровольно хочу стать жертвой».

«Я не Золушка, но точно знаю: это мне подойдёт».

Я добавляю свой:

«Пожалуйста, Шейд? Хоть разочек дай взглянуть под маску? Назови место и время, я буду ждать».

Почти сразу листаю к его старому ролику, тому самому, с глотанием огня, от которого я в первый раз выругалась сквозь зубы. Мой комментарий закреплён вверху:

«Сексуальность никакой маской не скроешь. Никогда ещё не испытывала такой жажды».

А прямо под ним его ответ:

«Может, позволишь мне показать, что бывает после этой жажды?»

Щёки вспыхивают, а внизу живота стягивается тугой узел.

Я месяцами пишу ему комментарии, а он отвечает. На каждый. Чёрт возьми.

Пусть и бесит, что у него подписчиков в семь раз больше, чем у меня, — это не помешает мне мечтать взобраться на него и оседлать, как байк.

Смотрю ещё два его ролика. Потом три. Полчаса улетают незаметно, пока взгляд случайно не падает на часы.

— Чёрт, — ругаю себя, вскакивая. — Время фантазий закончилось, Уиллоу. Тебе пора убивать.

Я выхожу из спальни и вижу обеих сестёр в гостиной. Опал в золотистом платье, выглядит как настоящая богиня. Светлые волосы свободно лежат на плечах, на голове цветочный венчик.

— Ты точно не хочешь пойти со мной? Как-то неспокойно, что ты будешь одна. Мне это не нравится. К тому же на вечеринке бесплатная текила!

Я бы с радостью отправилась с младшей сестрёнкой, но сегодня у меня дела, и я сделаю всё, чтобы она не узнала о моём ночном хобби.

— В следующем году. Я уже кое-кому пообещала. От моих планов на сегодня никуда не деться.

Наша сестра Айрис даже не отрывается от ноутбука за стойкой. На ней, как всегда, безупречно выглаженный чёрно-белый наряд, тёмное каре доходит до скул. У неё нет планов на Хэллоуин. Да она и никогда их не строит, это не в её характере.

— Обе будьте осторожны. Знаете, как часто на Хэллоуине девушкам подсыпают наркотики в напитки?

— Поэтому я никогда не пью то, что наливала не сама, — отвечаю я, наклоняюсь и целую её в щёку. В этот момент она протягивает мне маленький пузырёк.

— На всякий случай, если попадёшь в неприятную ситуацию, — говорит она, многозначительно глядя на меня.

Я лишь улыбаюсь, засовывая пузырёк в бюстгальтер — единственное место, где можно что-то спрятать в этом облегающем наряде. Она и не подозревает, насколько пригодится мне сегодня её зелье.

— Слышала, Опал? — Айрис поднимает глаза на младшую сестру и кидает ей такой же пузырёк. — В следующий раз это может быть не просто «молли».

— М-м-м, «молли²», — мурлычет Опал со своей неземной улыбкой. — У меня были отличные опыты с «молли». Очень расширяет сознание.

Айрис лишь усмехается и качает головой. Она не из тех, кто осудит сестру за психоделики. Айрис ведёт онлайн-аптеку. Её специализация — грибы. Она гениально применяет их в терапевтических (пусть и незаконных) целях. Её исследования достойны мировой огласки, но… грибы вне закона. Она фокусируется на микродозинге, хотя не раз спасала Опал, когда та принимала сильные дозы.

И угадайте, кто из нас лучше всех справляется с травмой? Кто наиболее исцелился после всего того безумия, что мы пережили в детстве?

Опал.

Грибы волшебные не только потому, что заставляют «слышать цвета». Пожалуй, мне и самой стоит когда-нибудь попробовать дозу. Но моя непроработанная травма… она полезна для общества.

Девчонки Вейл никогда не бывают скучными.

— Не ждите меня, — бросаю я, направляясь к двери. Сестры наперебой кричат мне напутствия, а я выскальзываю из дома и беру курс к месту назначения.

Я выхожу в неоновую ночь Лас-Вегаса. Стрип гудит всего в двух кварталах отсюда. Воздух пульсирует басами из десятка клубов; пьяные гости в костюмах лавируют между такси. Мои ботинки стучат по асфальту, я иду туда, где ждёт моя цель.

Количество жалоб, называющих его хищником, зашкаливает. Трэвис Белл. Партнёр одной из крупнейших юридических фирм Лас-Вегаса. Этот человек использует своё положение, чтобы домогаться, загонять в угол, манипулировать женщинами. На него подано дюжину жалоб в отдел кадров и все «решены внутри компании». Этакий корпоративный эвфемизм для «спрятаны под ковёр».

Система его игнорирует.

Но я не буду.

Сегодня правосудие — это чёрная кошка с кинжалом в сапоге и загадочной улыбкой на губах.

Ощущаю пульсацию из клуба ещё до того, как подхожу к дверям. Басы грохочут сквозь стены, сотрясая стёкла и выплескиваясь на улицу вместе с толпами гостей, сжимающих в руках красные пластиковые стаканчики. Фальшивая кровь, ангельские крылья, кожаные корсеты, дьявольские рожки из магазина за доллар — Лас-Вегас отмечает Хэллоуин так же, как и всё остальное: громко, дёшево и с чрезмерным усердием.

Я погружаюсь в свою роль. Смягчаю взгляд, надеваю на лицо лукавую улыбку, слегка виляю бёдрами, дешёвый хвост покачивается, притягивая внимание — это необходимо для моего плана. Я идеально вписываюсь в эту толпу. Никто не задаёт вопросов девушке в кошачьем наряде на Хэллоуин. Да и вообще никто ни о чём особо не спрашивает, особенно когда музыка оглушает, а текила льётся рекой. Именно поэтому сегодня всё пройдёт легко.

Первое, что бьёт по мне при входе, — запах: пиво, пот, парфюм и что-то резкое, кислое, словно дешёвый одеколон, въевшийся в того, кто считает, что он делает его могущественным. Я знаю этот запах.

И мне ненавистно, что я знаю его так хорошо.

Все подобные ему мужчины пахнут одинаково — дорогим чувством собственной безнаказанности и гниющим самомнением, прикрытым парфюмом, который, как им кажется, делает их неуязвимыми. Тот, за кем я охочусь сегодня, не исключение.

Я пробираюсь сквозь толпу, задевая вампира, целующегося с медсестрой, стайку парней в одинаковых масках «Призрачного лица», плачущую девушку в ангельских крыльях, разговаривающую по телефону.

Я проделала свою работу. Изучила все жалобы. Проследила за его офисом. Наблюдала, как он приходит и уходит. Поэтому я хорошо знаю лицо Трэвиса Белла. Я нахожу его в дальнем конце зала. На нём чёрные брюки и чёрная рубашка на пуговицах. Можно было бы подумать, что он вообще не нарядился, если бы не корона. Конечно же, корона. Она гармонирует с золотым «Rolex» на запястье. Он прислонился к стойке с улыбкой, от которой у меня сводит желудок. Пожирает взглядом барменшу, словно она — блюдо, которое он мечтает проглотить.

Он делал это раньше. Проглатывал. Трогал. Загонял в угол. Заставлял женщин делать то, чего они не хотели, — просто потому, что имел над ними власть. Если они жаловались, их увольняли. Или просто игнорировали. «Он уважаемый человек в компании», — говорили в отделе кадров. «Вы уверены, что не преувеличиваете?» Полиция относила дела к категории «его слово против её». Дело закрыто. Система сохранена. Хищник защищён.

И таких слишком много. Слишком. На каждой вечеринке, в каждом офисе, в каждом баре — они повсюду. Мужчины, которые усмехаются в ответ на «нет», если оно им не нравится. Мужчины, считающие, что власть даёт им право делать всё, что вздумается.

Это будоражит в моей крови что-то похожее на ярость.

Кинжал в сапоге кажется тяжелее обычного, словно предчувствует, что грядет. Он лишь запасной вариант, не основной метод, но пусть будет для моей безопасности.

Я наблюдаю за мужчиной. Он слишком близко наклоняется к барменше, шепчет что-то на ухо, она вздрагивает. Отстраняется, бормочет извинение и скользит к другому концу стойки. Его ухмылка не исчезает. Он думает, это игра. Думает, все вокруг — пешки.

Сегодня этому придёт конец.

Я делаю шаг вперёд, покачиваю бёдрами, хвост плавно мечется из стороны в сторону. Мой комбинезон расстёгнут низко, грудь выпирает из декольте. Его взгляд падает на меня именно так, как я и рассчитывала.

— Ну, привет, Киса, — протягивает он низким голосом, пытаясь звучать соблазнительно. — Ищешь, кто бы почесал тебе за ушком?

Я едва сдерживаю позыв к тошноте.

— Что-то вроде этого, — отвечаю сладко, понизив голос. Провожу рукой по стойке, достаточно близко, чтобы он уловил запах сандалового дыма, всё ещё окутывающий меня.

Его взгляд следит за мной так, словно он уже победил.

Идиот.

— Ты сегодня один? — спрашиваю я, пристраиваясь у бара рядом с ним. Наклоняю голову так, как мужчины считают манящим. Моя улыбка лёгкая, соблазнительная.

— Да, — отвечает он, окидывая меня взглядом сверху вниз. То, как темнеют его глаза, как чуть приподнимаются уголки губ, даёт понять, что ему нравится увиденное.

— Хотя я не прочь это изменить.

Я издаю одобрительный звук, тоже окидывая его взглядом. Со стороны кажется, будто я на него запала, но на деле пытаюсь понять, есть ли у него при себе что-то опасное. Насколько могу судить — нет. Делаю вид, что поправляю волосы, а на самом деле вытаскиваю из бюстгальтера крошечный пузырёк. Придвигаюсь к нему, притворяясь, что смеюсь над его словами. Музыка слишком громкая, чтобы разобрать всё, но это и не нужно. Я слышала эти реплики уже сотни раз. Одна и та же херня.

Когда он отвлекается на девушку в костюме дьявола, я наклоняюсь и выливаю содержимое пузырька в его напиток. Это занимает секунду. Ничего серьёзного лишь для того, чтобы ослабить его бдительность, но не свалить с ног. Мне не нужно, чтобы он отключился. Нужно, чтобы стал податливым.

Он делает долгий глоток, снова переводя взгляд на меня.

— Ну что, Киса, какая у тебя сегодня игра? Чего ты хочешь?

— О, ничего сложного, — я наклоняю голову, чтобы свет отразился на моей улыбке. — Просто… у меня на плече сидит маленький дьяволёнок, который шепчет, что сегодня нужно позаботиться о некоторых потребностях, если ты понимаешь, о чём я. Но вечеринка слишком громкая, тебе не кажется?

— Кажется, — отвечает Трэвис, допивая напиток, как послушный маленький идиот. Его ухмылка становится шире, он уверен, что сегодня легко добьётся своего.

Но это его и погубит.

Я тихо смеюсь.

— Я знаю есть место потише. В двух кварталах отсюда. Моя лавка таро. Ты когда-нибудь гадал на будущее?

Его смех грубый, режущий слух.

— Не моё это. Но если гадать будешь ты… — его взгляд опускается к моей груди.

Я намеренно касаюсь его руки, подталкивая к выходу.

— Тогда давай посмотрим, что уготовила нам судьба.

Его хватка на моей руке неприятно крепка, пока мы пробираемся через клуб. Он думает, что сегодня главный, но зелье Айрис с каждой секундой работает на меня.

На улице неоновые огни Стрипа рассекают ночь. Трэвис спотыкается, хватается за моё плечо, я позволяю. Мы минуем костюмированный хаос: пьяных ведьм, пьяных пиратов, пьяных кого только можно вообразить.

Когда впереди появляется моя лавка с ярко светящейся неоновой вывеской в виде карты, он хмыкает.

— Здесь и творится магия?

Я открываю дверь, выпуская наружу облако благовоний, словно заклинание.

— О, это точно магия.

Он идёт за мной.

Ох, и понятия не имеет…

Дверь лавки закрывается за нами с тихим щелчком. Я направляюсь в заднюю комнату, чувствуя, как его взгляд скользит по моей фигуре. Ничего удивительного.

Здесь воздух другой, гуще. Благовония пропитывают гобелены на стенах, деревянный пол, саму суть этого места. Это моё убежище, мой алтарь, моя охотничья территория. А сегодня — его гроб.

— Сядь, — мурлычу я, указывая на кресло напротив.

Он усмехается, опускается в него, откидывается назад, словно владеет этим помещением.

— Ты правда можешь предсказать моё будущее по этим картам, Киса?

— Да, — провожу руками по голой столешнице. Обычно, когда я гадаю клиентам, стол накрыт скатертью. Но сегодня не время для бархата. Сегодня тёмный дуб едва мерцает в тусклом свете. Выглядит обыденно. Но это дерево впитало больше греховных признаний, чем любой священник.

Трэвис не замечает едва заметных углублений, следов от стали.

Я беру колоду карт с центра стола и начинаю тасовать. Карты шепчутся друг с другом, словно сплетницы. Мой пульс ровен. Эта часть всегда кажется священной.

— Давай посмотрим, что судьба скажет о тебе.

Одна за другой карты выпрыгивают из колоды во время тасовки.

Перевёрнутая корона лежит перед нами.

— Король Мечей в перевёрнутом положении, — произношу я соблазнительным голосом. — Карта раскрывает суть жестокой логики. Она говорит о том, кто превращает слова в оружие, ломая судьбы. О том, кто купается в собственной власти, забывая о границах.

Я поднимаю глаза на Трэвиса и вижу, как его лицо становится серьёзнее.

Но вытягиваю следующую карту прежде, чем он успевает что-либо сказать.

— Восьмёрка Мечей, — продолжаю я гадание. На карте изображена связанная женщина, с завязанными глазами, окружённая клинками. — Хм, в ловушке, в тисках… бессилие.

— Что-то не припомню, чтобы испытывал подобное, — самодовольно отзывается он, уже забыв о первой карте.

— О, эта карта не о тебе, — спокойно поясняю я. — Но, к слову, цепи не выбирают, кого сковать.

— Что… — начинает он, но я не обращаю внимания на его разговоры, беру другую карту.

«Правосудие».

— Ну конечно, — говорю я. — Ты должен был понять, что рано или поздно оно придёт за тобой.

Он фыркает.

— Я сам вершу правосудие каждый день. Всё это… забавно. Но немного жутковато.

Я выдаю свою самую сладкую улыбку.

— О, я ещё даже не начинала. Будь добр, сними корону. А затем положи руки вот сюда, пожалуйста, — легко похлопываю по двум точкам на столе — точно над скрытыми углублениями.

— Теперь будем гадать по ладоням? — он приподнимает бровь. Терпение явно на исходе, он пришёл сюда не за мистическими ритуалами. Но всё же снимает корону и кладёт её на край стола.

Я мягко, но твёрдо поправляю:

— Ладонями вниз, пожалуйста.

Он подчиняется. По моим губам сама собой ползёт хитрая улыбка. Адреналин обжигает вены, ноздри чуть вздрагивают, спина выпрямляется — всё тело напряжено в предвкушении. Вот он. Момент истины.

Мои руки скользят под стол. Пальцы уверенно находят рукояти кинжалов — прохладные, идеально подогнанные под ладонь.

И тогда я действую.

Клинки входит в плоть с коротким, почти сладостным сопротивлением и с глухим стуком вгрызается в дерево. Мужской крик рвёт тишину: резкий, животный, безобразный. Сталь намертво пригвождает обе его руки к столешнице. Кровь бьёт фонтаном, два всплеска взмывают в воздух. Часть брызг попадает ему на щёку, несколько капель на мой подбородок. А потом алая лужица начинает медленно растекаться по дубовой поверхности.

Трэвис бьётся, дёргается, но каждое движение лишь глубже вгоняет лезвия в плоть. От его судорог корона слетает со стола и с лязгом катится по полу. В тот же миг лицо его белеет, кожа покрывается испариной, а в глазах плещется чистый ужас. Отвратительно.

— Что за хуйня, ты, психованная сука?!

Я наклоняюсь ближе, упиваясь расширившимися от страха зрачками.

— Знаешь, сколько жалоб на тебя я прочла? — мой голос низкий, режущий, как битое стекло. — Двадцать две. Все проигнорированы. Каждая. И последняя. Не сомневаюсь, есть и другие, просто они не осмелились заговорить.

Он всхлипывает, пытается мотнуть головой:

— Это… это бред…

Я с грохотом опускаю кулак на стол так, что он вздрагивает. От резкого движения из его горла вырывается новый вопль.

— Ты загонял в угол стажёрок. Своего бухгалтера. Трёх помощниц адвоката. Ты лапал женщин в комнате отдыха. Загибал их в кладовке. А потом говорил, что им никто не поверит, верно?

Его рот открывается и закрывается, словно у рыбы. Кровь растекается по столу, пропитывает дуб, скапливаясь под его ладонями.

Отвращение внутри меня разгорается жарче. В его отражении я вижу лица всех тех женщин — тех, кто писал жалобы, кто рыдал в пустоту, кому говорили, что их боль «недостаточно весома».

— Самое печальное, что им действительно никто не поверил, — шепчу я. — Но я верю. И, в отличие от системы, я не сметаю это под ковёр.

Вытаскиваю из-под стола чёрный мешок и резким движением разворачиваю его.

Его глаза расширяются:

— Постой… постой, я прекращу… клянусь…

— О, Трэвис, для пустых обещаний уже слишком поздно.

Я поднимаюсь на ноги и обхожу стол, вставая за его спиной, а он всё ещё яростно бьётся, пытаясь вырваться. Мои кинжалы врезаются глубже в плоть, рассекают кости, выпускают потоки крови.

— Знаешь, умереть на Хэллоуин — это даже стильно, тебе не кажется? Очень вписывается в атмосферу.

Рывком натягиваю мешок ему на голову и туго затягиваю. Он тут же судорожно втягивает воздух, чтобы закричать, но вместо кислорода получает лишь пластик, плотно прилипающий к лицу. Его приглушённые вопли заполняют комнату. Он дёргается, разрывая руки в попытках освободиться, сотрясает массивный дубовый стол. Но мои кинжалы держат его намертво.

Я оттягиваю мешок назад, чувствуя, как он липнет к его лицу, пока тот хватается за последние глотки воздуха. Он бьётся, судорожно вздрагивает. Звуки резкие, жуткие. Но постепенно они слабеют. Его рывки теряют силу. Он замедляется. На шесть секунд находит второе дыхание и снова затихает.

А потом тишина.

Я держу мешок затянутым ещё шестьдесят секунд, просто чтобы убедиться, и наконец отпускаю.

Тело падает вперёд, руки всё ещё пригвождены к столу, словно у жуткой куклы, склонившей голову.

Я выдыхаю, моя грудь быстро вздымается. Адреналин бушует в венах и это лучшее ощущение из всех возможных. Отвращение внутри утихает, сменяясь чем-то острым. Удовлетворением.

— Правосудие свершилось, — шепчу я, выдергивая кинжалы. Кровь впитывается в дуб, растекается по поверхности, словно тёмное зеркало.

Вытираю лезвия о его рубашку, затем снимаю мешок. Его лицо обмякло, рот всё ещё искажён ужасом. Такое лицо женщины видят в кошмарах. Такое лицо остаётся в отчётах отдела кадров, которые никуда не ведут.

Этот вид должен вызывать тошноту. Но вместо этого я чувствую… облегчение. Как будто выдохнула то, что держала внутри слишком долго.

Разворачиваюсь к шкафу, где лежат принадлежности для уборки, чтобы уничтожить следы, и вдруг что-то колет в затылке.

Это древнее, звериное чутье.

Я замираю. Медленно поворачиваю голову к окну.

Уличный фонарь за окном отбрасывает тонкую золотую полоску света через узкое отверстие в двери, ведущей в подсобное помещение, напротив входной двери. А это стеклянная дверь. И в этом луче света — совершенно неподвижно — стоит мужчина.

Высокий. Широкоплечий. Пышная копна белых волос, почти светящихся в темноте.

И глаза. Зелёные и проницательные, устремлённые прямо на меня.

Сердце колотится о рёбра.

Нет. Нет, нет, нет.

Он не проходит мимо. Не бросает мимолетный взгляд. Он наблюдает. Сосредоточенно. Нацеленно.

Он видел.

Сколько он видел?

Каждую каплю крови, каждый крик, каждое содрогание?

Мир переворачивается. На безумную секунду кажется, что меня сейчас вырвет. Весь мой ритуал, тщательно выверенное совершенство — разрушено одним чужим взглядом.

Я моргаю, а он всё ещё там. Не двигается. Просто смотрит на меня, как на представление.

— Блять, — шепчу я.

Наши взгляды сцепляются. Мой пульс учащается, становится неровным. Он знает. И я знаю, что он знает.

Труп лежит на столе, голова его опущена, словно в молитве. Воздух густо пропитан запахом крови.

А я не могу оторвать взгляд от незнакомца, который только что видел, как я убила человека.