Уиллоу

Какой-то идиот сигналит мне. Громко. Настойчиво. Невежливо. Секунду уходит на то, чтобы понять: этот «идиот» — всего лишь аппарат, а пищит он… потому что я, судя по всему, ещё не умерла.

Пытаюсь открыть глаза и тут же жалею об этом. Свет режет, словно ножи. Череп пульсирует болью. В горле сухо и саднит, будто я проглотила песок и теперь жалею об этом. В сгибе локтя капельница, скотч впивается в кожу. Чувствую запах антисептика, металла и чего-то едва уловимо цветочного.

Больница. Отлично. Значит, я всё ещё на Земле. Ад, наверное, пахнул бы дезодорантом «Axe» и стыдом.

Секунду спустя до меня доходит, что я не одна.

Лаки сгорбился в кресле рядом со мной. Верхняя часть его тела опирается на кровать, рука сжимает мою. На левой стороне челюсти темнеющий синяк, ещё один, поменьше и посветлее, — посреди лба. Футболка порвана на плече, а под ней виднеется кровь. Волосы в полном беспорядке, спутанные, будто он часами проводил по ним руками.

Какое-то время я просто смотрю на него. Мозг пытается собрать воедино последнее, что я помню: огни, крики, хаос, Феникс и семья Лаки.

О, чёрт. Столько всего пошло не так. Лаки упал. И там были ещё люди, все такие же светловолосые, как Лаки. И выстрелы. Чёрт. Выстрелы. Кто был ранен? Мой взгляд мечется к Лаки. В остальном он не выглядит раненым.

Я выдыхаю, смотря в потолок. Я думала, что умру. Тело бунтовало изо всех сил. Воспоминание о вкусе того мерзкого напитка вспыхивает в памяти — кислый, металлический, отвратительный. Желудок сжимается так сильно, что монитор начинает пищать быстрее, а в голове проносятся все события, которые произошли.

Лаки шевелится. Его глаза резко открываются, и на одно головокружительное мгновение мне кажется, что я вижу в них всю его душу: страх, облегчение, любовь — настолько яростную, что она граничит с безумием.

— Привет, симпатяжка, — хриплю я, и звучит это так, будто я полоскала горло землей.

Он прерывисто смеётся и прижимает тыльную сторону моей ладони к своим губам, словно я могу снова исчезнуть, если он не будет меня удерживать.

— Ты очнулась, — он целует мою руку снова и снова, не отрывая от меня взгляда, боясь отвести глаза. — Ты пиздец как меня напугала.

— Я? Это ты выглядишь так, будто подрался с бетономешалкой.

Он ухмыляется:

— Я победил.

Смех, сорвавшийся с моих губ, отдаётся болью в рёбрах, но всё равно ощущается хорошо. Ощущается, будто жизнь возвращается.

Он осторожно, почти благоговейно проводит большим пальцем по моей щеке.

— С тобой всё в порядке, — шепчет он. — Правда в порядке.

— Чувствую себя так, будто меня разогрели в микроволновке, но… да. Всё ещё дышу.

Воспоминание о спокойных и расчётливых глазах Феникса, когда он заставлял меня проглотить ту дрянь, вспыхивает в сознании. Желудок переворачивается. Рядом щёлкает капельница, напоминая, что современная медицина сейчас борется с тем адским коктейлем, который мне пришлось проглотить.

Я снова бросаю взгляд на Лаки, на его лице синяки, следы изнеможения и красные круги от бессонных ночей вокруг глаз.

— Ты не ушёл. Мог бы пойти домой и поспать.

Он качает головой:

— Ни за что. Меня пытались заставить. Я сказал, что им придётся сначала меня усыпить.

Эти слова, эта любовь, эта преданность — они что-то во мне потрясают. Встречая его взгляд, я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. У меня никогда не было человека, который бы за меня боролся, в буквальном смысле. Который отказывался бы покидать меня, как бы тяжело и опасно ни становилось.

— Видеть тебя такой, — говорит Лаки низким, хриплым голосом. Он качает головой и выглядит… потрясённым. — Я никогда этого не забуду. Меня бы пришлось выносить отсюда мёртвым, Уиллоу. Только так я бы тебя оставил.

Я вижу это по его лицу. Каждая секунда той ночи снова проносится в его глазах. Каждый страх. Каждая капля преданности. Мне невыносимо видеть его таким подавленным мрачным.

Тянусь к его руке, провожу пальцем по порезу на костяшках.

— Похоже, меня не так-то просто убить.

Это срабатывает. Губы Лаки изгибаются в улыбке.

— Это хорошо, — говорит он. — Потому что я ещё не закончил с тобой, Кошечка с Кинжалами.

Дверь внезапно открывается, и в палату входит мужчина в медицинском халате. На его лице лёгкая, отработанная улыбка, под мышкой папка с бумагами. У него тот самый спокойный голос, за который, наверное, пациенты ему и платят, будто колыбельная от врача «вы не умерли, поздравляю».

— Мисс Вейл, — говорит он. — Рад видеть, что вы очнулись. Как вы себя чувствуете?

— Как будто меня протащило через ядовитый газ и колючую проволоку, — хрипло отвечаю я.

Он вежливо усмехается:

— Десять баллов за креативность.

Лаки выпрямляется рядом со мной, и я задаюсь вопросом: какую ложь он сочинил, когда привёз меня сюда?

Врач бросает взгляд в карту, затем снова смотрит на меня:

— У вас диагностировали острый метаболический ацидоз и серьёзное расстройство желудочно-кишечного тракта. По сути, ваш организм отреагировал так, будто вы отравились. Что, собственно, и произошло.

Я моргаю.

— Собственно?

Он бросает на Лаки понимающий взгляд.

— Ваш партнёр всё объяснил. «Детокс-смузи», который вы выпили на том уединённом ретрите за городом, оказался заражён. Мы уже сталкивались с похожими случаями. Слишком большое количество «натуральных целебных» компонентов, смешанных вместе, может вызвать опасную реакцию: падение уровня сахара в крови, нагрузку на органы, иногда даже судороги. Вам повезло, что он доставил вас сюда вовремя. Вы были в тяжёлом состоянии.

Я смотрю на Лаки. Его лицо ничего не выдаёт, но лёгкое подрагивание челюсти подсказывает: он заранее отрепетировал свою историю. Вероятно, между ударами.

Врач продолжает.

— Мы провели полный токсикологический анализ. Ничего синтетического, но обнаружены высокие концентрации алкалоидов и следы… скажем так, веществ, которым не место в смузи. Мы стабилизировали кислотно-щелочной баланс крови, устранили обезвоживание и очистили организм с помощью капельницы. Несколько дней вы будете чувствовать слабость — ломота в теле, головокружение, наверняка ещё и боль в горле. Но показатели анализов постепенно приходят в норму.

— То есть я буду жить?

Он улыбается.

— Вы будете жить.

Лаки выдыхает, будто задерживал дыхание со времён каменного века.

— Постарайтесь какое-то время избегать детокс-напитков и порошков, — добавляет врач. — И, может быть… придерживайтесь обычных смузи. Бананы, клубника, йогурт. А не того, что было в тот раз.

— Да, — сухо отвечаю я. — Больше никаких смузи. Поняла.

Он делает несколько пометок в своей папке.

— Мы ещё немного понаблюдаем за вами, но через несколько часов сможете отправиться домой.

— Спасибо, доктор, — говорит Лаки и улыбается. Врач отвечает ему улыбкой и выходит из палаты к следующему пациенту.

В комнате снова тишина. Тихо гудит капельница, ровно тикает кардиомонитор.

Лаки всё ещё сидит рядом и смотрит на меня так, будто я сделана одновременно из стекла и молнии. Его большой палец медленно чертит круги на тыльной стороне моей ладони.

— Ты правда сказал им, что я отравилась оздоровительным смузи?

Он пожимает плечами:

— По сути, это правда.

Я смеюсь, хотя горло дерёт, но не могу остановиться.

— И они правда не задавали вопросов про это? — я поднимаю запястья. Они в жутких синяках, потому что Феникс привязывал меня к стулу.

— Это же Лас-Вегас, — пожимает плечами Лаки. — Каждую ночь через эти двери проходит что-нибудь ещё более странное. Там, в коридоре, был парень с верёвкой на запястьях и шее. Всё тело выкрашено в жёлтый, на нём был подгузник. А как он шёл… Я почти уверен, у него там что-то застряло в жопе.

Я фыркаю и качаю головой:

— И зачем мы здесь живём?

Лаки улыбается в ответ, подходит ближе и целует меня в лоб.

— Потому что Лас-Вегас — дом для таких психопатов, как мы.

— Да, ты прав, — с улыбкой отвечаю я.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я встречаюсь с ним взглядом, с этими пронзительными зелёными глазами. Он старается. Старается держаться, шутить со мной. Но очевидно: то, что случилось со мной, сильно его потрясло.

Он выглядит измождённым: синяки на челюсти, порезы на руках, рукав рубашки порван. Но то, как он на меня смотрит… Это преданность, доведённая до самой чистой формы. Безрассудная и пугающе настоящая.

— Я думал, ты умрёшь, Уиллоу, — говорит он, и его голос впервые дрожит. — Когда я нашёл тебя, ты дышала как-то не так. Я… — он замолкает, сжимает челюсть, с трудом выдавливает слова: — В жизни я навидался всякого, Уиллоу. Но ничего меня так не пугало.

Всё тело болит за него, за этого человека, который любит меня так яростно, что прошёл через кошмар, чтобы меня спасти. Я сжимаю его руку:

— Эй. Посмотри на меня.

Он поднимает взгляд, лицо бледное.

— Я всё ещё здесь, — шепчу я. — Ты меня не потерял.

Он наклоняется и прижимается лбом к моему лбу:

— Больше так не делай. Не будь никогда при смерти, — хрипло произносит он.

— Поставлю напоминание в телефоне, — говорю я. Если буду шутить, то не заплачу.

Он тихо смеётся, и я чувствую, как лёгкая вибрация отдаётся на моей коже. От него пахнет дымом и мылом.

— Я люблю тебя, — говорит он в пустоту между нами.

Я отвечаю не сразу. Просто позволяю тишине тянуться до тех пор, пока в груди не начинает ныть, и только тогда шепчу:

— Я знаю. Я это чувствую, — открываю глаза и упираюсь прямо в его зелёные. Они смотрят в мою изломанную душу без стеснения. и— Я тоже тебя люблю, Лаки.

Впервые с той секунды, как Феникс схватил меня, мой пульс звучит не как отсчёт до взрыва.

Он звучит как возвращение домой.

Но мы — это мы, так что покой длится недолго.

Всё начинается с голосов в коридоре. И они далеко не тихие.

Женский голос, резкий и властный:

— Меня не волнует, что приёмный час ещё не начался. Там, за дверью, — моя невестка и мой сын. А я уже два часа жду.

Мужской голос, спокойный и усталый:

— Марит, она медсестра. Необязательно её запугивать.

Та же женщина, но уже строже:

— Я не запугивала. Я просто прояснила иерархию власти.

Лаки тихо стонет рядом.

— О нет.

— О нет? — переспрашиваю я, уже внутренне готовясь к удару.

— Мои родители.

Дверь распахивается прежде, чем я успеваю ответить, и внутрь заходит женщина, которая выглядит так, будто может одним своим присутствием усмирить любую бурю — или же разжечь новую, если сочтёт нужным. Высокая, тёмно-русые волосы убраны в аккуратную косу, острые глаза мгновенно сканируют каждую деталь.

— Уиллоу, — говорит она, и в её голосе слышится облегчение, а может, даже… что-то похожее на нежность? — Ты очнулась.

Я моргаю.

— Вы, должно быть, Марит. Командирша медсестёр.

Лаки давится смешком. Марит — нет.

— Я вовсе не злая, правда. Просто… нетерпеливая. И, возможно, слегка командная. А они пытались мне сказать «нет».

Я улыбаюсь. Мама Лаки мне нравится.

За её спиной в дверях возникает высокий мужчина. Он чуть шире в плечах, чем Лаки, но такого же сложения, и глаза у него такие же зелёные. И волосы точь-в-точь такие же блондинистые. Выражение его лица не поддаётся прочтению, пока он не делает шаг вперёд и не произносит:

— Ты, должно быть, та самая чёрная кошка с девятью жизнями.

Я перевожу взгляд на Лаки, хмуря брови. Неужели он и правда рассказал отцу про своё прозвище «Кошечка с Кинжалами»?

— Чёрно-кошачья энергетика, — поясняет его отец, заметив моё замешательство. — Ты обманула смерть. Я Андерс.

Он широко улыбается, по-волчьи, с хищной гордостью. Протягивает мозолистую ладонь — огромную, но при этом удивительно бережную.

— Приятно познакомиться, — говорю я, хотя окончательного мнения у меня пока нет. Судя по тому, что рассказывал Лаки, эти люди опасны. Не просто так он десять лет притворялся мёртвым и скрывался от них.

Но энергия в палате совсем не злобная. Более того, в них есть что-то такое, отчего мне становится спокойно. И у меня такое чувство, что, каким бы образом я ни выбралась из того кошмарного домика Феникса, они к этому руку приложили.

Марит подходит к кровати и изучает меня с пугающей точностью — взглядом, который говорит: она раскусит ложь ещё до того, как я успею её придумать.

— У вас с этим самозванцем занятная история вышла. Лаки кое-что утаил, но я могу дорисовать картину в своем воображении.

— Уверена, что так, — осторожно отвечаю я.

Но Марит улыбается одобрительно, даже с теплотой.

— Ты дерзкая. Ты мне нравишься, — она похлопывает Лаки по руке. — Она тебе больше подходит, чем я думала.

— Мам, — предостерегающе тянет он.

— Что? Ты вечно выбираешь хаос. Я просто рада, что на этот раз хаос с характером.

Я с трудом сдерживаю смех. В этом странном ощущении есть что-то уютное — то, как она обезоруживает меня, даже не стараясь. Никакой фальшивой слащавости. Просто правда.

Андерс прочищает горло.

— Прости нас за такое вторжение. Остальные пока ищут, где припарковаться.

— Остальные?

Словно по зову, дверь снова распахивается. На этот раз внутрь входит само олицетворение хаоса.

— Мои деточки!

Лаки роняет голову на ладони.

— Ну всё, началось.

Пожилая женщина — невысокая, но боевая — врывается в палату, бормочет что-то на норвежском, осеняет себя крестным знамением, а затем хватает Лаки за лицо и чмокает в лоб.

— Мормор, — стонет он.

Она полностью его игнорирует и разворачивается ко мне.

— Уиллоу, — произносит она и неловко обнимает меня, прямо поверх одеяла, едва доставая до меня. — Наша прекрасная ведьма. Я так рада, что ты очнулась.

— Я…

— Она не ведьма, Мормор, — быстро вставляет Лаки, и по его обеспокоенному лицу я вижу, что он боится, будто я обижусь. — Она читает Таро.

— Таро, — повторяет Мормор, торжественно кивая. — Ведьма. Это хорошо, Лаки. Семье такая нужна.

За её спиной появляется мужчина с седыми волосами и в солнечных очках — несмотря на то, что мы в помещении. Он жуёт жвачку так, будто проходит кастинг на роль в криминальном сериале. За ним входит ещё один мужчина, он озирается по сторонам, словно ищет скрытые камеры или «жучки». Наконец, в палату заходит женщина в блестящем кардигане — в руках у неё огромный воздушный шар, на котором блёстками написано: «ВЫЗДОРАВЛИВАЙ, ВЕДЬМУЧКА-СУЧКА».

— Ох, чёрт, — смеясь, выдыхаю я.

— Ага, — бормочет Лаки. — Во-о-от она, моя семья.

— Я Виви, — представляется та, что в блестках. — А это Хенрик. Не обращай внимания на очки, в целом он безобиден. Если, конечно, ты не его должник.

Хенрик лениво отдаёт честь:

— Мэм.

— Эйнар, — говорит второй мужчина, пожимая мне руку. — У тебя очаровательный дом. Правда, твоя кошка — та ещё засранка, не любит незваных гостей.

Я в замешательстве хмурю брови и бросаю взгляд на Лаки. Тот лишь качает головой — мол, потом объясню весь этот хаос.

Я моргаю, глядя на них всех, на эту дикую, любящую, совершенно безумную семью. И по какой-то необъяснимой причине на глаза наворачиваются слёзы.

Потому что они вовсе не обязаны были приезжать. Не обязаны были оставаться. Но они здесь.

Марит и Андерс встают у изножья кровати, Мормор занимает стул Лаки, Виви привязывает шар к стойке капельницы, а Хенрик с Эйнаром просто стоят у двери, будто охраняют нас от невидимых врагов.

Шумно, неловко и до нелепости абсурдно, но в этом есть какая-то красота: они наполняют стерильную больничную палату теплом, жизнью.

Марит ловит мой взгляд и тихо говорит:

— Нас многовато. Я знаю.

Я киваю.

— Да. Но… хорошая компания.

Лаки просто наблюдает за мной, оценивая мою реакцию на семью. Он нервничает. Десять лет избегания такого количества людей не исчезают за пару минут. Он всё ещё насторожен. Они чуть не разрушили всю его карьеру. Я до сих пор не уверена, какой ущерб они нанесли «Сейнт Шейду».

Но сейчас всё как-то… правильно. Лаки больше не закрыт. Осторожен, да. Но в глазах, когда он смотрит на мать, на тётю Виви, всё ещё светится любовь. Он по-прежнему смеётся с отцом. И следит за Мормор, чтобы она не споткнулась на ровном месте.

Пожалуй, можно сказать, что идёт исцеление. И всё, что потребовалось, — меня похитил лжегуру, который пытался убить.

До выписки из больницы остаётся долгих два чёртовых часа. К тому моменту, как медсестра наконец снимает капельницу и подписывает бумаги, я уже очень, очень хочу тишины.

В теле неприятно, будто восстанавливается изнутри. Желудок сводит остаточной кислотой, всё болит. Горло такое, словно я проглотила отбеливатель и гравий. Но я жива. Я на ногах. И это уже больше, чем Феникс хотел для меня.

— Первые несколько дней будь полегче, — говорит медсестра, строго глядя на меня. — Никаких нагрузок, ни физических, ни эмоциональных. Много-много жидкости, понятно?

— Понятно, — отвечаю я, борясь с желанием сорваться с места. Мне просто хочется уйти.

Бросив на меня последний острый взгляд, она наконец передаёт папку с выпиской.

Как только она уходит, Лаки берёт мою руку, подносит к губам и тихо говорит:

— Давай увезём тебя отсюда.

На улице слишком яркое солнце, воздух кажется грязным. Лаки открывает машину — ту самую, изрешечённую пулями — и помогает мне сесть так осторожно, будто я могу рассыпаться.

— Можешь перестать так опекать, — говорю я, пытаясь пошутить.

— Ни за что, — отвечает он, застёгивая ремень безопасности. — Я чуть тебя не потерял. Буду прилипчивым, как банный лист, минимум неделю, Кошечка. Не уставай от меня, ладно?

— Эм, ты же вырубил чёртового психопата, чтобы спасти меня, — напоминаю я. — Психопата, который, кстати, убил кучу людей. Мы теперь связаны травмой, малыш.

Лаки качает головой, будто я окатила его ледяной водой этим признанием:

— Ну, это чертовски радостно слышать. Но вот что… Феникс всё ещё жив.

Я замираю, моргаю, потрясённо глядя на Лаки.

— Он сбежал?!

Лаки быстро качает головой.

— Нет-нет-нет. Я его вырубил, — он указывает на синяк на лбу. — Отец и дяди его связали. Он у них. Семья держит его в надёжном месте. Пока ты не будешь готова с ним разобраться.

На секунду я слышу только звон в ушах. Паника и ярость на миг захлёстывают меня — я представляю, как Феникс снова ускользает из моих рук. Но это известие — что он жив, что ждёт меня… В голове немного кружится.

— Ты не убил его?

— Я хотел, — отвечает Лаки; голос напряжён, он стоит, наклонившись к дверце машины. — Чёрт возьми, Уиллоу, я хотел. Но потом услышал тебя. Ты… — он сглатывает. — Ты едва дышала. И я понял: если кто и должен покончить с ним, то это ты. Ты так упорно добивалась справедливости, разбиралась с тем, что система предпочла не замечать. Ты заслуживаешь быть той, кто это сделает.

Что-то горячее колет в уголках глаз. Это не совсем слёзы — что-то глубже. Никто, никто никогда не понимал меня так, как Лаки. Я никогда не могла быть собой рядом с кем-то ещё. Этот человек мог поддаться гневу, ярости — и покончить с Фениксом. Но он понял, что это значит для меня, и сдержался.

Наконец он смотрит на меня.

— Когда будешь готова. Мы пойдём. Ты с ним разберёшься. А я буду рядом.

Я с трудом сглатываю и киваю.

— Спасибо, Лаки. Я хочу это сделать. Сегодня. Через час. Но сначала мне нужен душ. Я чувствую себя так, будто меня протащили через адскую свалку.

Лаки просто смеётся — и так облегчённо слышать этот смех.

— Всё, что захочешь, Кошечка с Кинжалами.

Он закрывает мою дверцу и обходит машину к водительскому сиденью. Заводит двигатель. И хотя на лобовом стекле две пулевые пробоины, а по всему кузову их десятки, он трогается с места и направляет машину на дорогу.

— К твоему дому, — говорю я, глядя в окно. — Не знаю, дома ли мои сёстры, но если да, я не хочу отвечать на их вопросы. Им не нужно знать об этом.

Лаки протягивает руку через консоль и берёт меня за ладонь. У него нет братьев и сестёр, так что он не понимает бремени старшего ребёнка — вечной обязанности защищать младших. Но хотя бы посочувствовать он может.

Когда мы паркуемся, я чувствую себя зомби. Мы поднимаемся на лифте в пентхаус, а я даже не помню, как иду через эту роскошную квартиру. Всё, о чём я могу думать, — чистая вода, чистая вода.

Как только закрываю дверь ванной, наконец-то выдыхаю.

Щелчок замка — словно вздох облегчения. Хотя ничего ужасного не случилось, с той самой минуты, как я очнулась, события навалились лавиной: семья Лаки, правда… Теперь у меня наконец есть несколько минут для себя.

Какое-то время я просто стою, уперевшись ладонями в столешницу, и смотрю на своё отражение. На запястье всё ещё повязка из больницы. Под глазами синяки, белки красные. Губы сухие, потрескавшиеся — след яда Феникса. Я выгляжу как женщина, пережившая нечто нечестивое, и выжившая назло всему.

Я стягиваю с себя одежду, будто сбрасываю старую кожу. Рубашку. Штаны. Даже лифчик и трусы кажутся такими, будто я носила их месяц без перерыва. Всё это летит прямиком в мусорное ведро.

Наконец я захожу под горячую воду.

Первый поток тепла заставляет обжигает кожу. Второй ощущается как искупление. На третьем я запрокидываю голову.

Желудок всё ещё сводит. Яд — или что он там заставил меня выпить — оставил след. Врачи сказали, что организм его выводит, но я всё ещё чувствую жжение под рёбрами. Словно он пытался что-то во мне посеять.

Думаю, так и было, когда он добавил свою чёртову кровь в блендер.

Я прижимаю ладони к плитке, позволяю воде стекать по плечам и закрываю глаза.

В голове звучит голос Лаки из больницы: «Ты должна покончить с ним». Он повторяется снова и снова. Это не жестокость, и не месть. Просто правда.

Я так и сделаю. Дыхания Феникса сочтены.

Трижды мою голову, скребусь так, будто могу стереть воспоминание о его руке, прижимающей меня к полу. Тру кожу, пока голова и тело не начинают гореть. Пока не перестаю отличать чистоту от боли. Пока не остаюсь только я — обнажённая, чистая, живая.

Когда наконец выключаю воду, я чувствую, что готова.

Одеваюсь молча, мысленно прокручивая свой ритуал расплаты. Движения автоматические, надеваю чёрные джинсы, чёрный топ. Расчёсываю волосы, даю им высохнуть. Макияжем не заморачиваюсь. Сегодня всё должно быть настоящим и неприкрытым — таким Феникс меня и увидит.

Надеваю кольца — каждое как маленький оберег: серебро для защиты, обсидиан для устойчивости, гематит для силы.

Когда я снова смотрю в зеркало, её уже нет — той девушки, что чуть не погибла в пустыне. Осталась ведьма, которая пришла взыскать долг.

Выйдя из спальни, я вижу Лаки, он ждёт на кухне.

— Я готова, — просто говорю я.

Он кивает, набирает номер и подносит телефон к уху. Лаки диктует собеседнику адрес моего магазина и просит быть там через пять минут.

Поездка проходит в тишине, лишь тихо гудит двигатель да изредка поскрипывает кожа, когда Лаки крепче сжимает руль. Мы не обмениваемся ни словом. Мысленная подготовка перед тем, как убить кого-то, — дело серьёзное, и Лаки, очевидно, идеально мне подходит, потому что он это понимает.

Лаки паркуется у обочины прямо перед магазином. Я не знаю, как потом буду перевозить тело, но почему-то понимаю, что сейчас об этом можно не беспокоиться.

Лаки глушит двигатель.

— Ты готова?

Коротко киваю.

— Ещё как.

Внутри пахнет сандаловым деревом и дымом. В передней комнате — приглушённый свет, тепло, ощущение безопасности. Задняя комната, где происходит настоящая работа, слабо светится от пламени свечей. Похоже, Торвики умеют создать нужную атмосферу. И действуют быстро.

Потому что он здесь.

Феникс привязан к стулу. Андерс и Хенрик стоят по обе стороны от него, скрестив руки. Феникс впервые в жизни молчит. Когда мы входим, Лаки хлопает отца по плечу:

— Дальше мы сами, — говорит он. — Спасибо, что с ним разобрались. Подождёте снаружи, в машине, пока всё не закончится?

— Конечно, — отвечает Андерс, бросая на Феникса убийственный взгляд. Тот избегает смотреть ему в глаза. — Крикните, если понадобится подмога.

— В этом не будет нужды, — говорю я. Меня охватывает знакомое чувство: предвкушение, смешанное со спокойствием. Я делала это много раз. Знаю, что делать. Знаю, как заставить его кричать, как выбить из него признание. Всё, что было до этого, — самая трудная часть. А сейчас — награда.

Андерс и Хенрик кивают и выходят через заднюю дверь, плотно её закрывая. Теперь нас трое.

Я обхожу стол и наконец разглядываю Феникса.

Он в ужасном состоянии. Выглядит так, будто вышел на ринг ММА неподготовленным и не в форме. На губе запеклась кровь. Нос явно сломан, вокруг глаз — глубокие синяки. Всё тело в гематомах — целая радуга синих, жёлтых и зелёных оттенков.

Феникс встречается со мной взглядом, но впервые за всё время ему нечего сказать. И в этот раз что-то изменилось в том, как он смотрит на меня. Раньше он всегда меня недооценивал. Никогда не воспринимал всерьёз. Никогда не уважал, кто я есть.

Но сегодня всё иначе. И дело не только в том, что Лаки хорошенько его отделал или что Торвики силой заставили его подчиниться. Теперь он знает обо мне то, чего не знал раньше.

Я много раз пыталась добраться до него и терпела неудачу. Я чуть не погибла.

Но не прекратила.

Он этого не учёл. Думал, что сможет меня сломить, что я сдамся и отступлю. Именно так он годами пользовался уязвимостью многих женщин.

Но я не сдалась.

И вот мы здесь — наконец-то он сидит за моим таро-столиком.

— Настало время узнать, что судьбы скажут о тебе, — говорю я, беря колоду Таро и усаживаясь напротив Феникса. — Посмотрим, есть ли какие-нибудь сюрпризы?

Феникс по-прежнему не произносит ни слова. Он просто смотрит на меня с ненавистью и обречённостью.

Я тасую карты. Одна за другой они выпадают из колоды. Когда я вытягиваю все три, переворачиваю их вверх.

— Конечно, — с безрадостной улыбкой говорю я. — «Звезда» в перевёрнутом положении. Если и есть карта, воплощающая тебя, то это она, — поднимаю взгляд, встречаясь с ним глазами; он по-прежнему смотрит на меня холодно. — Это целитель без исцеления. «Светлый работник», у которого никогда не было собственного сияния, — наклоняюсь вперёд, не отводя взгляда. — В прямом положении «Звезда» — это надежда. Наставничество. Обновление. Но в таком виде? Это ложь, прикрытая светом свечи. Ложная чистота. Человек, продающий спасение, которого у него нет.

Феникс хочет что-то сказать. У него всегда найдётся что сказать — какое-нибудь самодовольное, высокомерное замечание на кончике языка. Но он сдерживается. Запирает это внутри и сидит так — как человек, которому предстоит умереть.

Перехожу к следующей карте.

«Верховный Жрец» в перевёрнутом положении.

Я смеюсь, не могу сдержаться. Сегодня справедливость слишком сладка.

— О, карты сегодня тебя ненавидят и ничего не скрывают, — поднимаю карту, давая ему увидеть перевёрнутые ключи, опрокинутую святость: — Это учитель, ставший тираном. Гуру, использующий духовность как поводок. Священник, извративший собственное учение.

Челюсть Феникса дёргается. Его маска молчания вот-вот треснет. Но он всё ещё держится.

— Последняя — «Десятка мечей», — говорю я, выкладывая финальную карту на место. — Здесь нет возрождения, — тихо добавляю я. — Никаких вторых шансов. Никаких чудес.

Кладу карту перед ним, выравнивая её с остальными:

— Это карта финальных концовок. Краха. Момента, когда правда побеждает, и монстр уже не встанет.

Поднимаю взгляд из-под ресниц, глядя на Феникса:

— Руки на стол.

Лаки делает шаг вперёд, в его лице читаются смерть и насилие. Он хватает Феникса за запястья и одним резким движением перерезает верёвки. Феникс вздрагивает, рычит и откидывается на спинку стула. Лаки встаёт прямо за ним, удерживая его на месте — зажатого между стулом и столом.

— Руки на стол, — повторяю я, приподнимая подбородок, пока в глазах Феникса нарастает паника.

— Пожалуйста, — наконец произносит он — всего одно тихое, жалкое слово, пока его лицо искажается отчаянием. — Не надо.

— Сомневаюсь, что это слово когда-либо тебя останавливало, — шепчу я, наклоняясь вперёд. — Руки, — я хлопаю ладонью по столу, заставляя Феникса вздрогнуть, — на ебучий стол, Феникс Марроу.

С его губ срывается звук, нечто среднее между стоном и криком, дыхание учащается. Лаки рычит у него за спиной, и Феникс осторожно кладёт руки на поверхность дубового стола, прямо на выемки.

Я улыбаюсь.

Наконец-то.

Наконец-то.

Я так долго ждала этого момента, и вот он настал. Сердце бьётся чаще, адреналин разливается по венам, и это, чёрт возьми, почти лучшее ощущение в мире.

Под столом мои руки сжимают рукояти кинжалов. Глаза Феникса расширяются от страха перед неизвестностью. Злобная усмешка расползается на моих губах, когда я выхватываю оружие. С силой вонзаю их — лезвие проходит сквозь плоть прямо в дерево. Раздаётся очень, очень приятный хруст: я сломала одну из мелких костей в его руке.

Обожаю, когда так получается.

Феникс кричит, дикий, животный звук эхом разносится по комнате.

Я даже не вздрагиваю. Я уже делала такое. Знаю, как кричат монстры, осознавшие, что они смертны. Они вопят, плачут, из ноздрей текут сопли, пока они разваливаются на части.

Наклоняюсь ближе и шепчу:

— За каждую женщину, доверившуюся тебе. За каждый раз, когда ты этим воспользовался. За все лживые обещания, что ты давал. За каждое тело, зарытое в пустыне. За каждую крупицу бога, которым ты притворялся. За Джулс.

Он уже дрожит, кровь струится по столу. На имя Джулс он не реагирует — уверена, он даже не помнит её.

— Блять! Ты… ты не лучше меня!

Я встречаюсь с ним взглядом:

— Только вот мои жертвы не были невинны. Может, я и монстр; возможно, мой моральный компас слегка искривлён. Но каждый, кого я пригвоздила к этому столу, заслуживал того. Ты — не исключение.

Тянусь за пакетом.

Он пытается отпрянуть, глаза расширяются. Надеюсь, он помнит тот день на парковке. Надеюсь, он понимает, как близок был к смерти тогда.

— Нет, пожалуйста! — визжит он, теряя последние остатки достоинства. — Я… я не буду больше! Ты права. Мне не следовало так поступать! Я остановлюсь. Закрою клинику, удалю все аккаунты! Больше никого не трону! — Феникс пытается вырваться из моих кинжалов, раздаются хриплые, влажные звуки, но он лишь ранит себя ещё сильнее, отчего кричит ещё громче.

— Ты прав, — говорю я, когда Лаки отходит в сторону, а я встаю позади Феникса. — Ты больше никого не тронешь.

Натягиваю пакет ему на голову.

Он дёргается. Они всегда так делают. Я усиливаю хватку, затягивая пакет вокруг шеи. Чуть шире расставляю ноги. Он вдыхает — и вместо воздуха встречает пластик. Откидывает голову назад, пытаясь ударить меня затылком в грудь, но я предугадываю это и толкаю его голову вперёд, не ослабляя хватки на шее.

Закрываю глаза. И в тишине я вижу её — девушку, которая однажды пришла ко мне на гадание: сияющие глаза, смех о парне, заставлявшем её чувствовать себя солнцем. Ту, что ходила со мной пить кофе даже посреди ночи. Ту, что всегда совершала безрассудные, но безобидные поступки. Ту, что смотрела со мной все страшные фильмы.

Джулс. Ту, что заболела слишком рано. Ту, что перепробовала столько вариантов — и все подвели её. А потом она доверилась Фениксу. И он брал, брал и брал, пока не забрал всё.

Джулс. Она была в отчаянии, и этот человек знал.

Феникс дёргается, плечи судорожно вздымаются, он снова и снова пытается вдохнуть. Рвётся, пытаясь освободиться от кинжалов, вырывает руки, но выбраться не может.

Его движения замедляются. Он раз за разом пытается втянуть воздух — и каждый раз безуспешно. Плечи опадают. Последний раз содрогается. Я чувствую, как он начинает обмякать. На всякий случай ещё крепче сжимаю пакет.

И наконец, Феникс обмякает окончательно.

Я жду лишнюю минуту, всегда так делаю, чтобы убедиться наверняка.

Десять секунд. Он не шевелится.

Тридцать секунд. Он больше не пытается вдохнуть.

Сорок секунд. Полная тишина.

На шестидесятой секунде я отпускаю пакет, и он тело оседает на стол.

Повисает тишина — тяжелее всего, что я когда-либо ощущала. Правосудие всегда сладко на вкус, но это немного другое. Все остальные убийства — кроме Портера — были ради справедливости для других женщин. Но этот пытался убить и меня. Он не просто причинил боль Джулс. Он поднял руку. Отравил меня.

А теперь он мёртв. От моих рук.

Наконец-то.

Чувствую, как Лаки берёт меня за руку. Он мягко сжимает её, напоминая, что он рядом, что он со мной.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он.

Я смотрю на неподвижное тело Феникса.

— Он думал, что неуязвим. Они всегда так думают.

Он не отвечает. Просто даёт мне говорить, позволяет выплеснуть остатки себя в эту тишину.

— Всегда будут ещё, — говорю я. — Такие, как он. Те, кто считает, что власть даёт им право трогать кого угодно. Но я готова. Я не знаю, что во мне сломалось, Лаки. Потому что какая-то часть меня это любит. Жаждет этого. Так что это чертовски плохо, что мужчин вроде Феникса — бесконечный запас. Но я… я всегда жажду.

Лаки наклоняется и прижимается лбом к моему лбу:

— Ты пугающая.

— И тебе это нравится.

Он улыбается, почти касаясь моих губ:

— Да поможет мне Господь, но да.

Я достаю свою красную колоду из тайника в шкафу. Вынимаю карты из футляра и начинаю тасовать. Я чувствую, как нужная карта гудит во мне, и почти могу предсказать, когда она выскользнет. Она падает на пол лицевой стороной.

«Звезда» в перевёрнутом положении.

Ну конечно.

Окунаю палец в лужицу крови Феникса и аккуратно рисую крест на карте.

Ещё один монстр повержен. Ещё один крест в моей колоде.

Это чуть не стоило мне жизни, но, чёрт возьми, как же я люблю свою вторую работу.