Лаки

Мир наконец перестал гореть, но я всё ещё чувствую запах дыма.

Кажется, руки не перестают дрожать с тех пор, как моя семья ворвалась в мою жизнь. Они достаточно твёрды, чтобы вести машину, чтобы держать её за руку, пока мы идём к лифту, но сейчас, стоя в тишине пентхауса, они трясутся так, будто адреналин навсегда поселился в моей крови.

Я не знаю, что чувствовать, оказавшись снова здесь, в пентхаусе. Я должен расслабиться. Всё кончено. Этот мерзавец исчез, Уиллоу в безопасности. Но мне трудно вернуть себя целиком в настоящее.

Уиллоу должна была умереть. Я это знаю. Каждая рациональная клетка моего тела это знает.

Но она жива.

Она живая, тёплая, мягкая. Моё чудо в чёрном.

Звук резкого дребезжания заставляет нас обоих обернуться к клетке, где Шляпка нетерпеливо ждёт внимания.

— Привет, красавица, — шепчет Уиллоу, подходя к клетке. Она открывает дверцу и достаёт клубок белого меха. — Скучала по мне?

Уиллоу прижимает Шляпку к груди, уткнувшись лицом в её мех. Я просто стою, прислонившись к стене, и наблюдаю за ними. В груди снова возникает это глупое тянущее чувство — оно появляется всякий раз, когда Уиллоу делает что-то невыносимо человеческое.

Прошлой ночью она чуть не погибла от рук монстра, притворявшимся святым, а первое, что она делает, вернувшись домой, — воркует над кроликом.

Такова Уиллоу. Ураган с добрым сердцем.

Провожу рукой по лицу, ощущая грязь на коже, боль глубоко в костяшках пальцев. В зеркале напротив я вижу свое отражение: синяки, налитые кровью глаза, безумный взгляд. Я выгляжу так, будто выполз из ада.

— Мне нужно в душ, — говорю я, отталкиваясь от стены и направляясь к спальне. Голос хриплый, сорванный — я кричал её имя в той отчаянной гонке из пустыни в больницу.

Уиллоу поднимает взгляд, всё ещё прижимая к себе Шляпку, словно медленно возвращается в своё тело, моргая раз за разом:

— Иди, — бормочет она. — Осторожнее с костяшками. Кожа будто вот-вот лопнет.

Я просто улыбаюсь её заботе, ещё мгновение любуясь моими девочками.

Бой окончен. Феникс исчез. Моя семья занимается утилизацией тела, уборкой, а если Торвики в чём-то и хороши, так это в том, чтобы убирать последствия.

«Теперь можно расслабиться», — пытаюсь сказать я себе. Всё наконец под контролем.

Стягиваю футболку на ходу, направляясь в ванную; ткань липнет к коже. Пакет в мусорном ведре шуршит, когда я бросаю одежду прямо в него. Тело болит везде — глубоко, ноюще.

Пар окутывает меня, шум воды грохочет в ушах, и это слишком громко, слишком чисто после всего, что произошло. Упираюсь руками в плитку и опускаю голову, наблюдая, как грязь стекает с меня тонкими коричневыми струйками.

Это кровь, пыль, дым, пустыня. Он.

Феникс.

Даже сейчас, даже мёртвый, этот ублюдок липнет, словно въевшаяся грязь.

Я скребу изо всех сил, пока кожа не начинает жечь. Так усердно, что одна из костяшек на руке действительно лопается. Но как бы горячо я ни делал воду, я всё равно чувствую — отголоски его голоса, то, как кричала Уиллоу, ужас и боль, и как я молил Одина, чтобы она выжила.

Я чуть её не потерял.

Одной этой мысли достаточно, чтобы скрутило желудок. Я крепче сжимаю кулак.

Если бы я опоздал на пять минут… на десять… если бы моя семья не появилась… если бы она…

Нет. Я обрываю эти мысли.

Она жива. Она в безопасности. Она здесь.

Это главное. Это реальность.

И всё же я оглядываюсь на дверь. Всего каких-то тридцать футов между нами, и это невыносимо. Разлука ощущается так, будто кто-то вырвал кусок из моей груди и забыл положить обратно.

Это нелепо. Это безумие. Мы были порознь от силы пять минут. Я прожил десять лет без кого-либо, но не могу вынести и пяти минут без неё.

Но, как и положено этой чёртовой чудесной ведьме, я уже наполовину смываю с себя мыло, когда дверь ванной открывается, и Уиллоу входит так, словно ей принадлежит сам воздух.

Без единого слова она стягивает с себя майку. Я слежу за каждым её движением сквозь стекло. Она бросает её на пол. Затем стаскивает штаны — и я ни на секунду не сопротивляюсь, разглядывая самую прекрасную задницу на планете. Мой член дёргается, когда она цепляет большими пальцами свой стринги на бёдрах и стаскивает их, наклоняясь и открывая мне самый восхитительный вид, какой я когда-либо видел.

Я кусаю костяшку — ту, что ещё целая, — когда она расстегивает бюстгальтер и позволяет ему упасть на пол.

Она заходит в душ, вода струится по её коже, и у меня едва не подкашиваются колени.

Я видел её сильной. Видел разъярённой, несгибаемой, смертоносной. Но это? Её спокойствие. Её мир. Её жизнь. Это потрясающе.

Она смотрит на меня сквозь пар:

— Ты пропустил одно место.

Её пальцы стирают что-то с моей щеки. По её лицу я вижу, как она понимает: это не грязь. Ещё один синяк.

— Мой милый мальчик весь избит, — мягко говорит она. В её голосе слышится боль, горечь. Ей так же невыносимо видеть меня раненым, как мне было невыносимо видеть раненной её.

— Ты бы видела моего противника, — говорю я, пытаясь её успокоить. Беру её за запястье, притягиваю к губам и целую ладонь.

Она слегка улыбается:

— Видела. Он выглядел куда хуже, чем ты.

Я не могу сдержаться. Притягиваю её к себе. Обхватываю её руками, и когда она обвивает меня руками за талию и прижимает щёку к моей голой груди, я ощущаю себя как дома. Чувствую, как бьётся её сердце рядом с моим, — словно доказательство того, что мы оба это пережили.

Она вдыхает мой запах. Я вдыхаю её в ответ. Её рука поднимается к моим волосам, скользит по влажным прядям. И она берёт то, что хочет, — притягивает мои губы к своим.

На вкус она как грех и божественность одновременно. Эта женщина — тёмное пламя и священный соблазн. Я впиваюсь в её губы, целую так, будто это последнее, что мне суждено испытать. Мои руки ложатся на её обнажённую спину. Уиллоу стройна, подтянута. Но тот, кто не имеет привилегии прикасаться к ней, может не знать, что она сильная. Чтобы в одиночку таскать трупы взрослых мужчин, нужна сила. И я чувствую её в каждом мускуле её спины, в четком изгибе её плеч.

Моя женщина умеет быть смертельно опасной, и это делает меня пиздец каким твёрдым.

Я провожу руками по идеальным округлостям её ягодиц, затем подхватываю её под бёдра и одним плавным движением поднимаю. Уиллоу злобно усмехается мне в губы и целует ещё яростнее, пока я прижимаю её к кафельной стене. Я выбрал именно эту стену не случайно: она прямо напротив зеркала, и Уиллоу сможет видеть каждую секунду того, что мы делаем.

— Смотри на меня или в зеркало, хорошо, Кошечка? — шепчу я.

Уиллоу смотрит мне в глаза и быстро кивает.

— Держись за меня, — говорю я, пристраиваясь головкой члена к ее входу. — Сделай вдох.

Блять, обожаю, когда она делает то, что я говорю. Дело не в контроле или командовании. А в том, что она отдается мне, когда я говорю ей, что делать. Все, что этот ублюдок сделал с ней в колледже, оставило в её душе стыд, связанный с чем-то прекрасным, и она замкнулась в себе на десять лет. Так что, когда она мне доверяет… Когда она расслабляется и становится женственной, мягкой версией себя и позволяет мне помочь ей…

Это пиздец как воодушевляет.

Уиллоу делает вдох, не отрывая взгляда от моих глаз, и я вижу, как её зрачки расширяются, когда я погружаюсь в нее. Из моей груди вырывается стон, когда она сжимает меня так крепко, что я теряю способность мыслить.

— Эта киска, — рычу я. — Обожаю каждый её гребаный сантиметр, Уиллоу.

— Боже, как хорошо, — вздыхает она, откидывая голову.

И мне нужно больше. Больше визуального контакта, больше прикосновений. Я беру ее запястья в свою руку и прижимаю к стене у неё над головой. Cнова и снова вхожу в неё.

Cкольжу по ней взглядом, пока двигаюсь, впитывая каждый сантиметр. Её темные мокрые волосы, прилипшие к коже. Плавный изгиб шеи. Подтянутые груди. Пыльно-розовые соски, твердые и возбужденные. Линия живота плавно уходит вниз, к бёдрам, — и лишь на мгновение моему взгляду открывается сокровенная часть её тела.

— Посмотри, какая ты чертовски идеальная, — говорю я вслух, хотя и не собиралась.

Уиллоу подается вперед и целует меня, впиваясь в мои губы. Она кусает. Тянет. Завладевает моим языком. Лишает меня воздуха. Высвобождает одну руку и прижимает её к моему горлу. Опускает руку ниже, скользит ею по моему плечу, впиваясь ногтями в кожу, и исследует изгибы моей спины.

Я одобрительно рычу, опуская её на пол душевой. Уиллоу раздраженно вздыхает, но я продолжаю. Разворачиваю Уиллоу спиной ко мне, лицом к зеркалу, и наклоняю её над скамейкой в душевой. Протягиваю руку между её ног и провожу по складкам, лаская самое сокровенное.

— Раздвинь ножки чуть шире, Кошечка, — шепчу я ей на ухо.

Она делает это, дрожа всем телом от предвкушения.

Я возвращаюсь в исходное положение и без всякого сопротивления снова погружаюсь в нее. Мы оба с облегчением вздыхаем, когда связь восстанавливается.

Впиваюсь пальцами в её бедра, стараясь не сжимать слишком сильно после всего, через что она прошла за последние сутки. Почти выхожу из неё, а затем вхожу на всю длину. Наклоняюсь над ней и поднимаю руку, чтобы обхватить ее грудь.

— Чертовски идеально, — выдыхаю я, чувствуя, что схожу с ума. Другая моя рука опускается ниже, пальцы скользят между её складочек, пока не находят клитор. Я надавливаю на него, молясь, чтобы это было именно то, чего она хочет.

— А ты хорош в этом, — выдыхает Уиллоу, пока я вожу средним пальцем по ё клитору. Вхожу в неё, наслаждаясь похвалой, и понимаю, что долго не продержусь. Не так. Не сегодня. Не с Уиллоу. — Сильнее, — выдыхает она.

— Да, мэм, — я ухмыляюсь, как гребаный маньяк, возвращаю руку к её бедру и выполняю её просьбу. Выхожу из неё и, издав стон, насаживаю её на себя. Она слегка подается вперед, но я крепче сжимаю её, удерживая на месте.

— Еще, — умоляет она, и я чувствую, как её киска сжимается вокруг меня.

— Ты уже близко, Кошечка, — дразню я её, снова входя на всю длину и заставляя её содрогнуться всем телом. — Чувствуешь мое прикосновение? — скольжу пальцами по её клитору, усиливая давление, и снова вхожу.

Уиллоу стонет. Громко. Всё её тело дрожит. Она поднимает голову и смотрит сквозь запотевшее стекло на наше отражения в зеркале.

— Лаки, — выдыхает она отчаянно.

— Я с тобой, Уиллоу, — шепчу я прямо ей в ухо. И провожу пальцем по ее складочкам, по клитору, усиливая давление.

Уиллоу дрожит, как бомба перед взрывом. Стон сотрясает все ее тело, голова запрокидывается, пальцы сжимаются.

— Лаки! — выкрикивает она мое имя, и все стенки пульсируют вокруг моего члена. Она задыхается и кончает.

И вид ее лица в зеркале в момент кульминации, ее приоткрытый рот, зажмуренные глаза, когда она кончает, — это сводит меня с ума.

Оргазм нарастает от моих ступней к позвоночнику. Мои яйца напрягаются, и с яростным криком я врываюсь в нее, не в силах сдерживаться. Меня разрывает на части от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я впиваюсь зубами в кожу на ее спине и кончаю так мощно, как и представить себе не мог.

Я чувствую, как она расслабляется. Как Уиллоу тяжело дышит. Как ее мышцы ослабевают. Как ее лоно сжимается вокруг моего члена. В зеркале наблюдаю, как она облизывает губы и улыбается.

Целую ее в плечо и выхожу из нее. Обнимаю, разворачиваю к себе и прижимаюсь к ней грудью.

— Ты божественна, Кошечка, — шепчу я, касаясь её губ. Чувствую на них вкус воды, наслаждаюсь каждой капелькой. — Каждое утро. Каждую ночь. Каждый твой тёмный заговор, каждая безумная идея, каждый труп… Я хочу тебя всю, Уиллоу.

— Тебе лучше начать подыскивать что-нибудь на мой безымянный палец, Сейнт Шейд, — шепчет она, и её глаза темнеют. — Потому что тебе от меня не избавиться.

Я моргаю, глядя на нее. Мне хочется спросить, серьезно ли она. Но это написано на каждом сантиметре ее лица. Может, это последствия травмы. Может, это обострившиеся эмоции после того, как она чуть не умерла.

Но мне все равно.

Потому что от этого наше «навсегда» не становится менее вечным.

— Ладно, — просто говорю я, целую ее в лоб и шлепаю по заднице.

~

Прошла неделя с тех пор, как я видел смерть Феникса, — и, как ни странно, сейчас я чувствую себя ещё более измотанным, чем в ту ночь.

Оказывается, пережить травму — вовсе не значит отдохнуть, особенно когда вся твоя многочисленная родня решает временно перебраться в твой город, словно они отправились в отпуск.

Моя мать, отец, Мормор, оба дяди, тётя Виви — абсолютно все — поселились в самом дорогом номере отеля при казино, где находится мой театр. Он размером с мой пентхаус. В нём пять спален. К нему ведёт отдельный лифт. Там есть огромный джакузи — выглядит так, будто его снимали в клипе какого-нибудь рэпера. Ещё там отражаются все безумные неоновые огни города.

И, разумеется, всю эту недельную эпопею оплачиваю я. Мой театр, то же самое казино — в сознании моей семьи это всё «бесплатно», верно?

Нет, чёрт возьми, вовсе не бесплатно.

Но мы налаживаем связь. Так что я ничего не говорю. Просто оплачиваю безумный счёт и молюсь, чтобы за время пребывания они ничего не сломали.

Они побывали на моём шоу. Дважды. И на этот раз не испортили представление. Каждый из них получил расклад Таро от Уиллоу — и все предсказания оказались пугающе точными. Мы вместе гуляли по Стрипу, как обычные туристы.

И смотрели выпуск новостей. Феникс Марроу — интернет-личность и гуру здорового образа жизни — числится пропавшим без вести. Предположения множатся во всех направлениях: то ли он отправился на сверхсекретный ретрит в пустыне, то ли перебрал кислоты и отключился где-то, то ли вознёсся. Другие подозревают, что могло произойти нечто зловещее.

Они правы.

Это было на все сто процентов заслуженно. Но они правы.

Тем не менее власти разыскивают его, а общественность просят сообщать в полицию любую информацию.

Никакой информации не поступит. Потому что все, кто знает правду, — безумные маньяки, чьи губы навеки запечатаны.

Сейчас мы все собрались вокруг обеденного стола в моём пентхаусе — я, Уиллоу и весь цирк Торвиков — доедаем ужин. На столе горят свечи, десятки пустых тарелок, пустые бутылки из-под вина. Мормор так активно жестикулирует во время разговора, что чуть не опрокидывает бокал Уиллоу после каждой фразы.

Мой отец смотрит на Уиллоу так, словно она дар небес, вытащивший его глупого сына из изгнания.

— Должен сказать, сынок, — обращается он ко мне, тыкая вилкой в пасту, — не знаю, как ты умудрился отыскать эту женщину. Словно Один создал её специально для тебя. Она умнее, спокойнее и, вероятно, прячет тела лучше, чем ты когда-либо умел.

Уиллоу лишь ухмыляется:

— Ой, спасибо, Андерс.

Моя мама смеётся своим характерным, чуть хрипловатым смехом:

— Ты инсценируешь свою смерть, исчезаешь на десять лет и каким-то образом находишь женщину, которая пугает даже твоих дядюшек. Не знаю, гордиться мне или звать жрицу.

Дядя Хенрик поднимает бокал:

— Остановимся на гордости. Это дешевле.

Все смеются. Даже Уиллоу улыбается, и её пальцы под столом касаются моих, возвращая меня к реальности посреди этого хаоса.

Они её любят. И она, словно настоящее чудо, похоже, отвечает им взаимностью.

Десять лет назад мне казалось, что у меня нет выбора, пришлось пойти на отчаянный шаг, чтобы вырваться из-под их опеки. Торговля органами. Прикрытие преступлений. Работа с мафиозными боссами. Взломы. Бесконечная череда незаконных делишек. Когда я сказал, что хочу выйти из игры, это не обсуждалось. Так что я пошёл на отчаянный шаг.

Десять лет назад эти люди вышибли бы коленные чашечки тому, кто поступил так, как я. И это было бы только началом.

Тогда я должен был поступить так, как поступил.

Но сейчас? Не знаю. Может, они просто благодарны, что я на самом деле не мёртв. Может, они изменились. А может, они видят, что я чего-то добился сам — и это никак не связано с криминалом, который был для них единственным известным способом жить.

Но теперь всё по-другому.

И я это принимаю.

На телефоне всплывает уведомление.

— Такси будет через десять минут. Пора спускаться вниз, ребята.

Папа откладывает салфетку и складывает руки на столе, пристально глядя на меня:

— Мы поняли, Лаки. У тебя здесь потрясающая жизнь. Ты создал что-то невероятное. Прости, что мы не поняли этого, когда ты говорил, что хочешь выйти из игры.

В комнате мгновенно повисает тяжёлая атмосфера. Все молчат, прислушиваясь к тому, как Андерс Торвик примиряется со своим единственным сыном, которого все считали мёртвым.

Моё сердце бешено колотится в ожидании.

— Как бы мне ни хотелось забрать тебя обратно в Бруклин, сделать тебя снова частью семьи, я вижу, что здесь у тебя всё складывается, — говорит он. Хлопает меня по плечу и смотрит прямо в глаза. — Так что живи здесь, сынок. Оставайся Сейнт Шейдом. Продолжай следовать за своей прелестной богиней справедливости. Но я хочу оставаться на связи, понятно? Никаких пропаж. Никаких смен номера или внезапных переездов.

— Не буду, — качаю я головой, чувствуя комок в горле. — Спасибо, папа.

Мой телефон снова подаёт сигнал, и все за столом встают, собирают свои вещи и направляются к лифту.

— Но приезжай в Бруклин на День матери, слышишь? — говорит мама, обходя стол и обнимая меня. — И ты тоже, Уиллоу, если не против.

— Не против, — отвечает Уиллоу с ноткой грусти в голосе. Её собственная мать уже давно умерла, и она не будет отмечать этот день с ней.

— Мы приедем, — обещаю я, обнимая женщину, подарившую мне жизнь. — Вам правда пора спускаться.

И начинается суматоха. Нас много, багажа у них столько, что приходится спускаться на лифте дважды. Тётя Виви к моменту, когда мы выходим на тротуар, уже возмущается из-за потерянного комплекта серёжек. Дядя Хенрик с подозрением разглядывает швейцара — будто не уверен, что тот достаточно надёжен, чтобы не пустить сюда гангстеров. А Мормор тихо бормочет благословения возле квартиры, словно это может уберечь от любых бед.

Швейцар провожает взглядом эту безумную компанию. Я лишь пожимаю плечами:

— Семья.

Как раз в тот момент, когда шум становится всё громче, к тротуару подъезжают два чёрных внедорожника. Я облегчённо выдыхаю, когда водители выходят и начинают загружать багаж.

— Люблю тебя! — восклицает Виви, обнимая Уиллоу. Затем поворачивается ко мне: — Прости, но, боюсь, я больше не смогу с чистой совестью тебя обнимать, Лаки. Ну, ты понимаешь…

— Мы друг друга поняли, — говорю я, поднимая руки в жесте капитуляции и качая головой.

— Береги её, — коротко обнимая меня, говорит дядя Эйнар и кивает в сторону Уиллоу. Хенрик ограничивается рукопожатием.

— Люблю вас обоих, — мама в последний раз обнимает нас, прежде чем папа буквально затаскивает её в внедорожник.

И вот так, в мгновение ока, все уже рассажены по машинам. Хаос укрощён. Машины отъезжают в сторону аэропорта.

Впервые за несколько дней — а может, и недель — мир кажется тихим.

Ни кричащей толпы. Ни крови. Ни огня. Ни культового лидера с манией величия, возомнившего себя палачом.

Лишь приглушённый, живой гул Вегаса да рука Уиллоу, сплетённая с моей.

Она кладёт голову мне на плечо.

— Теперь я понимаю, почему ты инсценировал свою смерть.

— Да, — отвечаю я, поглаживая большим пальцем её костяшки. — Они безумны. И всё же… как ни странно, я… скучал по ним.

Она слегка наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня.

— Понимаю.

Наверху, в пентхаусе, слишком тихо и просторно. Кажется, стены выдохнули с облегчением, когда моя семья уехала. Тишина здесь — словно живое существо: густая, бархатистая.

Подхожу к окну. Внизу мерцает город — огни тянутся до горизонта, словно обещая новые начала.

— Не могу поверить, что у меня всё-таки получилось. Что семья каким-то образом не уничтожила мою личность. Сейнт Шейд по-прежнему тут.

— Возможно, это и есть настоящее чудо, — отзывается Уиллоу.

Я оглядываюсь на Уиллоу через плечо, и взгляд мой темнеет.

— Ты готова?

Её губы изгибаются в той самой порочной улыбке, от которой у меня в груди всё переворачивается.

— Маска. Камера. Магия.

Воздух между нами словно искрит.

Впервые с тех пор, как мир охватило пламя, мы снова на своей орбите, вернулись туда, откуда начали. Только мы. Наш мир. Маг и ведьма.

И интернет вот-вот снова сойдёт с ума.

Нам хватает пятнадцати минут, чтобы всё подготовить. Вдвоём мы уже почти профессионалы в съёмке роликов: у нас есть освещение, мы вместе выбираем фон. Я подвешиваю шёлковые полотна к потолку, а Уиллоу устанавливает штатив в идеальном месте.

— Ты ведь не оставишь футболку, правда? — в голосе Уиллоу слышится разочарование.

Я выхожу из кабинета с маской Сейнт Шейда в руке. Ничего не могу с собой поделать, я дерзкий, жаждущий, возбуждённый сукин сын. Ухмыляюсь, говоря:

— Детка, если хочешь, чтобы я снял футболку, тебе никогда не придётся просить дважды.

Я снимаю её и бросаю на пол.

Уиллоу прикусывает нижнюю губу, её взгляд жадно скользит по каждому сантиметру моей обнажённой кожи.

— Так лучше, — без тени стеснения говорит она. — Готов занять позицию?

Я надеваю маску и притягиваю Уиллоу к себе для короткого поцелуя сквозь ткань, а затем хватаюсь за шёлковые полотна и поднимаюсь в воздух.

Уиллоу нажимает «запись» и садится у кофейного столика. Она точно знает, как расположиться, как поймать свет так, чтобы драматичные красные и фиолетовые лучи сделали её образ мистическим и соблазнительным. Она делает вдох, на мгновение закрывает глаза. Затем выдыхает и, открыв глаза, смотрит прямо в камеру.

— Слухи множатся с невероятной скоростью, — начинает она низким, интригующим голосом. — Фото разлетелось по сети. Комментарии… весьма оживлённые. Я знаю, прошла уже долгая неделя с половиной — и всё без ответов. Так почему бы мне не ответить на вопрос, который все задают?

Я меняю хватку, готовясь к выходу. Уиллоу ни на секунду не выходит из образа. Она пристально смотрит в камеру, и её лицо приобретает лукавое выражение.

— Почему я приостановила серию про Сейнт Шейда? — произносит она дразнящим, манящим тоном, низким и соблазнительным. — Кто этот человек за маской?

Точно по сигналу я спускаюсь.

Шёлковые полотна скользят в моих руках, пока я медленно и размеренно опускаюсь, пока наконец не оказываюсь в кадре рядом с ней. Свет падает на мою маску и подчёркивает каждый мускул, на прокачку которых я потратил половину своей жизни.

Уиллоу злобно ухмыляется и обхватывает рукой мой затылок. Всё ещё вися вниз головой, я чуть приподнимаю нижнюю часть маски, чтобы продемонстрировать свою порочную улыбку. А затем Уиллоу притягивает меня к себе и целует.

Это не безумие — это поклонение. Контролируемый хаос. Поцелуй, который выглядит одновременно как обещание и признание. Я тяну её к себе, вцепившись в майку. Мой язык касается её языка, я слегка прикусываю её нижнюю губу.

Когда она прерывает поцелуй, слегка запыхавшись, Уиллоу снова поворачивается к камере. Её голос низкий, томный:

— Я вам никогда не скажу, — шепчет она и достаёт из колоды карту Таро. «Маг». Разумеется.

Комментарии просто взорвутся от этого.

Она подносит карту к камере, усмехаясь:

— Некоторые секреты священны.

Я спускаюсь с шёлковых полотен у неё за спиной. Скольжу руками в перчатках вокруг её талии и притягиваю её к себе — мы оба ещё в кадре. Разворачиваю её лицом к себе: её голубые глаза встречаются с моими сквозь маску. Чуть наклоняю голову и начинаю медленно отводить её назад, за пределы кадра.

Её смех — низкий и опасный — наполняет комнату.

— Похоже, на этом всё, — говорит она.

Мы обрежем видео именно здесь, но пока запись продолжается. Всё, что будет записано с этого момента, я сохраню в личном архиве — на потом.

Но тот материал, что мы отсняли? Он идеален. Именно то, что способно взорвать интернет.

Уиллоу бросает взгляд на телефон, пока я продолжаю медленно оттеснять её к кухонному островку. Она оборачивается ко мне с этим своим полуприкрытым, порочным взглядом, который следовало бы запретить законом.

— Я отредактирую и выложу позже, — бросает она вызывающе. — Но пока…

Я прижимаю её к краю кухонного островка, зажимаю между ним и своим телом, упираясь руками в столешницу.

— Оставь маску, — шепчет она.

~

Хотите ещё одну ночь с Уиллоу и Лаки?

Вы ведь не думали, что маг и ведьма на этом закончат, правда?

Шоу может быть окончено, но за закрытыми дверями маска остаётся на месте… а секреты продолжают раскрываться.

Прочитайте ниже эксклюзивную бонусную главу — последнюю жаркую ночь между Сейнт Шейдом и ВейлТаро, а также намёк, который вполне может положить начало истории следующей сестры Вейл.

Потому что кровь всегда зовёт кровь. А Вейлы? Они отвечают.