Лаки

Шёлковые ткани всё ещё покачиваются надо мной, на полу видны следы ожогов; моя команда бежит на сцену, словно муравьи из разворошённого муравейника. Я всё ещё стою в щели между занавесами и смотрю на пустое место, где сидела Уиллоу. А за спиной чувствую взгляды шестерых людей, которым не положено знать, что я жив.

Моя семья.

Чёрт побери. Как жизнь может развалиться на куски так быстро? Ещё двадцать минут назад всё было хорошо. Потрясающе. Я получал удовольствие от выступления, зная, что женщина, которую я люблю, смотрит на меня.

А теперь?

Поворачиваюсь.

Они стоят посреди сцены, застыв от неверия. У отца плотно сжата челюсть. На лице матери следы слёз. Бабушка сжимает трость так, будто держит на ней весь мир.

А моя команда? Они в панике.

Звук обрушивается разом.

— Ты в порядке?

— Лаки… чёрт, ты упал…

— Кто, чёрт возьми, эти люди?

Я не могу дышать из-за этого шума. Все говорят одновременно, и мой мозг не успевает осознать обрушившуюся реальность.

Поднимаю руку, но они продолжают кричать, дёргать меня за рукав, ощупывать в поисках травм, толпятся вокруг.

— Уйдите.

Они не слышат меня.

— Идите! — мой голос рассекает хаос, словно кнут. — Ребята, мне нужно, чтобы вы ушли. Сейчас же.

Они замирают. Марко. Джуно. Шейла. Все до единого. Я никогда раньше не говорил с ними таким голосом — тем, что не оставляет места для споров. Если бы у меня было время, я бы почувствовал себя мерзавцем. Но сейчас я едва ли ощущаю себя человеком.

Шейла моргает, переводит взгляд с меня на незнакомцев у края сцены.

— Кейд, ты уверен…?

— Я сказал — уходите.

Наконец они разбегаются, быстро стихает шарканье кроссовок и шорох проводов от гарнитур. Марко один раз оглядывается на меня, на его лице читается беспокойство. Но и он в конце концов уходит. Дверь с грохотом захлопывается, и на сцене внезапно, ужасающе становится тихо.

Остаюсь только я. И они.

Это похоже на кошмар, от которого я не могу проснуться.

Марит, моя мать, первой делает шаг вперёд.

— Лаки? — шепчет она. — Я не могу… не могу в это поверить. Это… это действительно ты?

У меня сжимается горло. Я не могу пошевелиться.

Первым не выдерживает дядя Хенрик.

— Ты инсценировал свою смерть? — его голос хриплый, громкий. — Ты позволил нам думать, что тебя больше нет? Ты позволил нам…

— Хенрик, — пытается урезонить его мать, но дядя не унимается.

— Ты хоть представляешь, что было с твоими родителями? Со всей семьёй? — резко бросает он.

— Да, — рыкаю я, встречая его взгляд мрачным взором. — А ты представляешь, что потребовалось, чтобы довести меня до той точки, когда я почувствовал, что у меня нет другого выхода?

Хенрик замолкает.

Мой отец, Андерс, вмешивается, в его голосе слышится жёсткость, почти угроза:

— Почему, Лаки?

Я встречаю его взгляд. Грудь тяжело вздымается и опускается, я стараюсь держать себя в руках, не дать эмоциям взять верх. Смотрю в его зелёные глаза, те самые, что достались и мне. В них я вижу боль. Но вижу и того же упрямого человека, который всю жизнь шёл лишь одной дорогой — тёмными тропами криминала, где все расчёты ведутся только наличными.

Почему?

Потому что я должен был. Потому что остаться означало погибнуть на улицах ещё до того, как мне исполнится двадцать один. Потому что я задыхался под тяжестью всего, чего они от меня требовали. Потому что они просили меня продавать печень через задние двери похоронных бюро, будто это обычный рабочий день в офисе.

— Потому что это был единственный выход, — наконец говорю я. — Ты не слушал, когда я говорил, что это не та жизнь, которой я хочу. Потому что, когда я сказал, что хочу уйти, ты рассмеялся и ответил, что я знаю слишком много, чтобы вырваться. Потому что, когда я хотел чего-то иного, нежели жизнь, которую ты вёл, ты обвинил меня в том, что я бросаю семью, и начал давить на чувство вины, — я стою лицом к лицу с отцом, наблюдая, как он изучает меня. — Бизнес, долги, кровь — ты жил и дышал этим, пап, — мой взгляд мечется к маме. А потом к дядям, тёте Мормор. — А следующим должен был стать я. Я должен был вырваться, пока это не убило меня.

Лицо отца почти не меняется, но я замечаю краткий проблеск вины. В глазах мамы стоят слёзы, и, чёрт возьми, я ненавижу, что заставил её грустить, даже если каждое сказанное мной слово — правда.

— Мы похоронили тебя, — шепчет она сквозь ком в горле. — Или, по крайней мере, думали, что похоронили.

— Я знаю, — просто отвечаю я хриплым голосом.

Хенрик качает головой, нервно меряя сцену шагами, словно загнанный зверь:

— Десять лет, Лаки. Десять чёртовых лет. Ты не мог бы…

— Не мог! — слова вырываются из меня, словно взрыв. — Ты думаешь, я мог просто заявиться к вам на рождественский ужин после того, что сделал? Ты бы тут же втянул меня обратно!

Это заставляет его застыть на месте.

Мой отец медленно и тяжело выдыхает.

— Лаки, нам нужно это уладить…

— Нет, — перебиваю я, чувствуя, как сжимается грудь. — Не сейчас. Сейчас мне нужно, чтобы вы все помогли мне найти Уиллоу.

— Кто такая Уиллоу? — спрашивает мама, и её внимание мгновенно обостряется.

— Любовь всей моей чёртовой жизни. И опасный маньяк, за которым она охотилась, только что похитил её прямо из зала, — рычу я.

— Прямо сейчас? — уточняет тётя Виви, хмуря брови.

Я киваю:

— Она была здесь, смотрела шоу сегодня вечером. А когда вы все устроили этот спектакль со своими драмами, он её забрал.

Возможно, это прозвучало слишком резко. Они ведь не знали. Но сейчас во мне нет места для милосердия.

Мама с папой переглядываются, вся семья обменивается взглядами. Словно они ведут безмолвный разговор: «Продолжать ли заставлять Лаки чувствовать себя виноватым — или всё-таки помочь?»

Взгляд отца становится острым, когда он снова смотрит на меня.

— Куда он её увёз?

— Я не знаю, — мой голос едва слышен, но паника, скрытая за ним, оглушительна. — Именно поэтому мне нужна ваша помощь. Прямо сейчас. Мы можем кричать друг на друга потом, можете допрашивать меня сколько угодно, но сейчас Уиллоу в опасности, и я должен её найти.

Я тяжело дышу, руки дрожат. Я трачу столько энергии, что, кажется, смог бы обежать весь Лас-Вегас, обыскать каждый дом и каждое заведение, пока не найду Уиллоу.

— Кем она тебе приходится? — спрашивает Мормор, делая шаг вперёд. Она смотрит на меня своими слегка мутными глазами.

У меня внутри всё сжимается, будто грудь проваливается внутрь.

— Она — всё моё чёртово сердце, — шепчу я. — Ты понимаешь это? Если он причинит ей вред, я клянусь…

— Ты разорвёшь весь мир на части, — говорит Мормор, кладя морщинистую руку мне на щёку.

Я лишь киваю.

— Тогда мы поможем, — тихо говорит папа.

Я ошеломлённо смотрю на него.

— Наорём на тебя потом, — продолжает он. — А сейчас найдём её.

Мы действуем, словно машина, вновь оживающая после простоя.

Папа берёт командование на себя, отрывисто отдавая приказы тем самым тоном, которого я боялся всё детство:

— Начинай рассказывать. Всё, что ты знаешь об этом человеке.

Отчаявшись, я рассказываю им всё — про клинику Феникса, его видеоролики, про то, чем он на самом деле занимается за закрытыми дверями по ночам. Рассказываю, что он сделал с лучшей подругой Уиллоу. Как Уиллоу охотилась за ним. Рассказываю про нашу ночную стычку. Даю им адреса, привычки — всё, что знаю. В голове у меня хаос, но детали всё равно вырываются наружу. А моя тётя Виви, ничуть не изменившаяся с тех пор, как я видел её в последний раз десять лет назад, записывает всё, словно чёртов детектив.

— Нужно установить наблюдение за той клиникой, — говорит дядя Эйнар, забирая у мамы ключи от машины. — И за его домом. У тебя есть фотографии и того, и другого?

— Конечно, — отвечаю я, доставая телефон. Сердце бешено колотится. Наконец-то хоть какое-то действие. Я открываю фотографии и за две секунды пересылаю ему десять разных снимков Уиллоу через «AirDrop». Затем делаю скриншоты трёх разных фотографий Феникса и отправляю их следом.

— Адреса, — рычит Эйнар, направляясь к двери. — Пришли их. Те, что знаешь, и те, что найдёшь. Я проверю каждое место.

Папа качает головой:

— Он не повезёт её туда, куда ты подумаешь в первую очередь. Слишком очевидно. Не похоже, чтобы этот парень был настолько глуп. Но всё равно проверь. Охвати всё.

Эйнар хмыкает в знак согласия и выходит за дверь.

Не понимаю, с чего он вообще решил принести это сюда, учитывая, что они пришли в театр посмотреть моё выступление, но Хенрик достаёт из рюкзака ноутбук. Через тридцать секунд его пальцы уже порхают над клавиатурой.

— Я могу отследить регистрацию собственности, активы компаний, подставные фирмы, всё, что зарегистрировано на фальшивые имена.

И тут же всё становится как в старые времена.

Семья Торвик знают, что делают. И делают это хорошо.

Раньше мне казалось, что это рушит мою жизнь, но сейчас я благодарен этому как никогда.

Виви присаживается рядом с Хенриком, делая заметки. Мама берёт бутылку воды и всучивает её мне в руки, будто это может залатать дыру в моей груди.

— Он не рискнёт вывозить её куда-то самолётом, — бормочет папа, расхаживая взад-вперёд и потирая руки в раздумьях. — Слишком много внимания.

— И далеко на машине тоже не повезёт, — добавляет Хенрик. — Это даст Уиллоу шанс сопротивляться, а судя по всему, она умеет за себя постоять. Ему нужен контроль. Где-то поблизости.

— Где-то в уединённом месте, — хриплым голосом произносит Мормор.

— Лаки, — говорит мама, в её голосе слышна нерешительность, — я должна спросить: он причинит ей вред?

Тук.

Тук.

Тук.

Моё сердце бьётся в груди, словно молот Тора о рёбра.

Причинит ли он ей вред? Да. Он уже это сделал. Настоящий вопрос в другом: убьёт ли Феникс Уиллоу?

— Он её похитил, — говорю я, пульс отдаётся в ушах. Смотрю в пол, стараясь не потерять самообладание. — Мы уже нарывались на него. Он теперь понимает, что это значит. Так что да, думаю, убьёт.

Хенрик ругается и начинает работать ещё быстрее.

Через пять минут — хотя он никак не мог добраться туда меньше чем за семь минут — папе звонит Эйнар.

— Дом этого ублюдка пуст, — выдыхает он. — Этот парень богатый засранец, да? Обожает леопардовые принты.

Я даже усмехаюсь:

— Про леопардовый принт не в курсе, но да, — подтверждаю я.

— Его здесь нет, — подтверждает мой дядя. Я слышу его тяжёлые шаги, он ходит по дому Феникса. — Я перезвоню вам из его клиники.

Но и там никого нет.

Магазин Таро Уиллоу закрыт на замок.

И в доме Уиллоу тоже никого нет.

Каждый удар — сильнее предыдущего.

Я снова мечусь по комнате. Голова будто вот-вот расколется. Мама пытается меня остановить:

— Лаки, у тебя, может быть, сломаны рёбра. Присядь.

Но я не могу. Если остановлюсь, начну кричать.

Хенрик тихо ругается себе под нос:

— Этот парень умён. Хорошо заметает следы.

— Но он высокомерен, — возражает папа. — В этом его слабость. Он считает себя невидимым.

Виви листает свои записи:

— Эйнар, у меня есть несколько адресов для тебя. Несколько объектов коммерческой недвижимости. У него не только клиника, ещё небольшие активы, склады, аренда через разные «ООО».

— Пришли их, — говорит Эйнар по телефону. — Я продолжу проверку.

Минуты тянутся, превращаясь в час. Каждое новое сообщение — и ничего.

Наконец, спустя, кажется, чёртову вечность, Хенрик отрывается от ноутбука:

— Постойте.

Мы все замираем.

— Есть объект, зарегистрированный на одну из подставных фирм Феникса, — говорит он, быстро прокручивая экран. — Чуть больше часа езды за городом. Глушь. Он числится не на его личное имя, а на страховку компании.

Виви уже находит это место в «Гугл Картах»:

— Частная дорога. Рядом озеро. На много миль только одно строение. Это хижина.

— Это оно, — говорит папа, поднимает взгляд и встречается со мной глазами. — Поехали спасать твою девушку.

Мы не теряем ни секунды. Семья Торвик мобилизуется, как армия, которой они всегда и были.

Хенрик врывается в реквизиторскую, хватает два затупленных меча и лом.

— Лучше, чем ничего.

Виви срывает с стены аптечку.

— На всякий случай.

Хенрик берёт нож с полки с реквизитом.

— Сомневаюсь, что лезвие настоящее, но остриё сойдёт.

Мама хватает скотч, перчатки, одеяло.

Папа берёт несколько дополнительных шёлковых полотен, проверяет их в руках, видимо, готовясь обмотать ими шею Феникса. Потом встречается со мной взглядом:

— Ты готов?

— Поехали, — рычу я.

Ночь кажется смертельно опасной, когда мы выходим из театра в паркинг. Всё это так знакомо, прямо как в детстве, в Бруклине. Сегодня прольётся кровь, и ни один член этой семьи не колеблется.

Шины Эйнара визжат, когда он резко тормозит на арендованном внедорожнике. Мама и Хенрик запрыгивают в машину. Папа, Мормор и тётя Виви следуют за мной к моей машине.

Я устанавливаю GPS на дисплее машины и нажимаю на газ, выруливая из паркинга. Радио выключено. Единственный звук — гул двигателя и биение моего сердца, которое будто пытается вырваться из горла.

Всё, что я построил — каждая иллюзия, каждая ложь, каждая маска — рухнуло этой ночью. И ради чего? Ради единственного человека, без которого я не могу жить.

Если её больше нет…

Чёрт. Я не могу так думать.

Крепче сжимаю руль, не отрывая взгляда от дороги впереди.

На всём пути до выезда из города тихо, только шум шин и рёв двигателя. Но тишина тяжёлая, и реальность того, кто сидит сейчас со мной в машине, игнорировать невозможно.

— Как вы вообще меня нашли? — мой голос звучит хрипло.

С заднего сиденья Виви давится, хотя она ничего не ест и не пьёт.

— Да, Виви, — спрашивает мой отец, и тон его меняется, — расскажи Лаки, как мы его нашли.

— Пошёл ты, братец, — огрызается она, но в её тоне что-то не так.

Я бросаю на неё взгляд в зеркало заднего вида:

— Что?

— Что это значит? — спрашивает Мормор, переводя взгляд с дочери на сына.

Выражение лица Виви в зеркале бледнеет, но она отворачивается к окну:

— Тебе это не понравится.

— Конечно, не понравится, — говорю я, и старые обиды снова проступают наружу. — Вы, ребята, вломились, сорвали моё выступление и перевернули мою жизнь вверх дном. Но попробуй, расскажи.

В зеркале вижу, как она приподнимает бровь и бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты сам спросил, — говорит она, пожав плечом, и поворачивается к Мормор. — Помнишь того фокусника в ТикТоке? Того, что в маске?

— Чего-чего? — переспрашивает Мормор.

У меня внутри всё холодеет.

— Я следила за ним годами. На всех платформах. Ты его помнишь, мам. Тот горячий парень, который выступает без рубашки. С рогами и нимбом?

О чёрт.

— Я его большая поклонница, — говорит Виви, и мне кажется, что я сейчас умру.

— Виви! — вскрикиваю я в недоумении.

— Что? Я же не знала, что это ты, Лаки! — её глаза встречаются с моими в зеркале. — Да как я могла догадаться? Я просто думала, что это какой-то загадочный, гибкий, наверняка британец, секс-бог…

— О боже, так это ты — @viwantsataste?! — рявкаю я, едва не уводя машину с дороги, пока всё складывается в единую картину. — Тётя Виви! Ты… Да что ты только мне не писала! Эти сообщения!

— Кто британец? — в замешательстве спрашивает Мормор.

— Не он, — с отвращением бормочет папа.

Виви теперь говорит быстрее, одновременно забавляясь и паникуя:

— Но потом то фото с тобой и той девушкой стало вирусным, я его увидела и просто… Я узнала эти волосы. Этот подбородок. Это же подбородок Торвиков. Я чуть не уронила телефон в святую воду.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Мормор, не замечая ужаса происходящего в машине.

— Он твой племянник, Ви! — с отвращением и раздражением восклицает папа.

Она всплескивает руками.

— Представьте, что я почувствовала, когда поняла, что подкатывала к собственному племяннику!

— Черт возьми, пожалуйста, замолчи! — кричу я, проводя рукой по лицу и желая, чтобы Шер появилась и повернула время вспять¹⁰. Лучше бы не спрашивал.

Мормор ахает, наконец-то все поняв.

— Виви! Ты… ты сказала это вслух? В этой семейной машине?!

Папа бормочет проклятия, проводя пальцами по волосам так, будто пытается разворошить собственные мозги.

Я вцепляюсь в руль так, словно это единственная вещь, способная спасти меня от этого кошмара.

— Меня сейчас вырвет.

Мормор начинает молиться, укоряя Локи за то, что он наслал этот нечестивый хаос на нашу семью.

Виви наклоняется между сиденьями, вся раскрасневшаяся:

— Ты не понимаешь! Я же не знала. Но когда увидела тот пост… Ох, милый, я бы узнала этот подбородок где угодно. Им можно кол надрочить.

— Виви! — рявкает папа из-за непристойного оборота, который принимают её слова. — Ты просто больная. Хватит об этом говорить!

— Спасибо, пап! — выдыхаю я, проводя рукой по лбу. Какой цирк… Как? Почему с моей семьёй всегда так безумно?

— Езжай быстрее, пока Фрейя не покарала нас всех, — бормочет Мормор.

Я так и делаю. Машина рывком устремляется вперёд, в темноту. Пустыня поглощает наш ужас и стыд в равной мере.

Мормор обзывает Виви грешницей, Виви защищается, папа бормочет что-то про терапию. А я… Я вцепляюсь в руль, наполовину в ужасе, наполовину в истерике, и думаю: вот что меня сформировало.

Безумие, преданность и — надо признать — любовь, которая каким-то образом пронизывает каждую катастрофу. Это всё часть меня, нравится мне это или нет.

— Вы прибыли в пункт назначения.

Наш пункт назначения ещё примерно в ста ярдах вниз по пыльной дороге. По коже бегут мурашки, когда я оглядываю пустыню вокруг — она жуткая. Слишком тихо.

Под шинами хрустит гравий, я выключаю фары. Внезапная тьма поглощает всё: дорогу, небо, нас. Единственный свет — тонкий серебристый отблеск луны. Впереди, на краю песка, вырисовывается чёрный силуэт хижины. Потрёпанное дерево, одна труба, никакого движения.

— Это оно, — шепчет Хенрик через динамик телефона отца.

Папа вглядывается в хижину.

— Заглушите двигатели.

Мы останавливаемся. Последующая тишина душит. Мой пульс громче ветра. Место выглядит неподходящим для Феникса, слишком простое, слишком человеческое. Ни полированного стекла, ни ухоженного ландшафта, только грубые доски и облупившаяся обшивка.

Я медленно открываю дверь. Песок скрипит под ботинком. В воздухе запах дождя, который так и не начался.

А потом мир взрывается светом.

Датчики движения, все прожекторы вокруг хижины вспыхивают, заливая пустыню белым светом.

Через пять секунд ночь разрывает первый выстрел.

Рядом со мной разлетается стекло. Пуля рикошетит от капота машины, визжа, уносится в темноту.

— Вниз! — рявкает папа.

Я ныряю обратно в машину, съёживаюсь под приборной панелью.

Ещё одна пуля врезается в крыло. Потом ещё одна. Затем ещё три — быстрее, хаотичнее.

Хенрик кричит, я слышу его через динамик:

— Он стреляет вслепую!

В другой машине я вижу, как Эйнар пригибается ещё ниже.

— Он плохо целится, но, похоже, боеприпасов у него хватает!

Воздух наполняется стрельбой и звуком металла, пробиваемого пулями. Моё сердце бьётся так сильно, что я уже не различаю ритма. Я вижу тень Феникса в окнах — он дёргается, мечется.

Грудь словно раскалывает ударом молнии, когда я это слышу.

Звук слабый, приглушённый. Но я его узнаю.

Крик.

Уиллоу.

Я не думаю — я действую.

— Лаки! — кричит папа, но я уже бегу. Песок разлетается из-под ног. Пули свистят рядом, хаотично, отчаянно. Я пригибаюсь, мчусь вперёд, сердце колотится так сильно, что во рту появляется привкус крови.

Кто-то снова выкрикивает моё имя, но оно звучит будто за много миль отсюда. В голове осталась лишь одна мысль — добраться до неё.

Обегаю хижину, дыхание рвёт горло. Прожекторы заливают всё белым светом, но задняя сторона в тени. Нахожу окно, достаточно большое, чтобы в него пролезть. Выдёргиваю из земли камень размером с кулак и разбиваю стекло, расчищаю место, чтобы пробраться внутрь.

Первым делом в нос бьёт запах — отбеливатель, пот, медь.

Я приземляюсь в прачечной. Старый линолеум, облупившиеся обои, корзина с одеждой на сушилке.

Как только я оборачиваюсь, за спиной раздаётся щелчок взводимого курка.

— Ты не знаешь, когда остановиться, да, Сейнт Шейд? — говорит Феникс.

Я медленно оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме, плечи дрожат, ствол пистолета направлен мне в грудь. Лицо бледное, покрыто потом, зрачки расширены. Может, оружие и в его руках, но он чертовски напуган.

— Никогда и не собирался, — говорю я. И без колебаний швыряю в него корзину для белья. Она ударяет его в грудь в тот же миг, когда я бросаюсь вперёд.

Раздаются выстрелы — один, второй, третий.

Первая пуля визжит мимо моего уха. Вторая вгрызается в стену. Третья обжигающе и ослепительно рассекает плечо. Но я не сбавляю темп.

Наваливаюсь на Феникса всем телом, как линейный игрок в американском футболе, и валю его в сторону кухни. Он отчаянно размахивает руками, пытаясь наставить пистолет мне в лицо, но я блокирую ствол локтем. Пистолет с лязгом отлетает в сторону и скользит под шкаф.

Мы врезаемся в столешницу. Тарелка разлетается на осколки. Феникс бьёт коленом мне в рёбра; я с силой швыряю его в стену так, что дерево содрогается. Он тянется к ножу на столешнице. Я перехватываю его запястье. Лезвие свистит в воздухе между нами.

Коленом бью его в пах, Феникс сгибается пополам. Одновременно выбиваю нож из его руки, а он отталкивает меня назад, я врезаюсь в шкаф, затылок с силой ударяется о твёрдую поверхность.

Мы оба дышим, словно загнанные звери, когда я слышу это.

Всхлип.

Из дальней части хижины.

— Уиллоу…

Моя голова поворачивается прежде, чем я успеваю себя остановить.

Феникс пользуется моментом. Он бьёт локтем в челюсть. Боль взрывается во мне. Я натыкаюсь на край столешницы, пошатываюсь, едва не падаю.

Он снова бросается к ножу, выкрикивая что-то бессвязное. Я почти не слышу его. Звук боли Уиллоу заполняет всё вокруг.

И что-то внутри меня ломается.

Края комнаты расплываются. Моё зрение сужается до одной точки — до него.

Он замахивается. Я перехватываю его запястье, выворачиваю, чувствую, как нож выпадает. Не останавливаюсь. Отталкиваю его назад, наношу удары кулаками — раз, два, три. Он пытается закрыться, но я быстрее, сильнее, яростнее. Годы сдерживаемого гнева вырываются наружу разом.

Он задевает меня по рёбрам, я даже не чувствую удара. Валю его на пол, руки смыкаются на его горле.

— Ты чертовски опоздал, чтобы её спасти, — хрипит он, глаза его выпучены.

Дверь за моей спиной с грохотом распахивается.

— Лаки!

В помещение врываются папа, Хенрик и Эйнар, вооружённые до зубов. Сразу за ними — мама и Виви.

Я не отрываю взгляда от Феникса.

— Задняя комната! — кричу я. — Идите!

Они бросаются туда. Голос мамы срывается, когда она видит, что внутри.

Я не слышу слов.

Руки Феникса царапают мои, но я сжимаю сильнее, вдавливая его в пол. Он краснеет, задыхается, всё ещё пытается что-то сказать.

На одно идеальное, ужасное мгновение я хочу его прикончить. Хочу почувствовать, как остановится его сердце.

Потом снова слышу этот звук — прерывистый, задыхающийся.

Моя хватка ослабевает.

Я не могу.

Феникс сделал это с Уиллоу. Он был её целью.

Право на возмездие за всё, что сделал Феникс, принадлежит Уиллоу.

Так что где-то в слепой, красной пелене смерти и разрушения я нахожу в себе силы его не убивать.

Наклоняюсь, смотрю ему прямо в глаза:

— Закончит это она, — шепчу я. Затем бью его лбом в лицо.

Он тут же обмякает.

Я вскакиваю на ноги, отталкиваю Феникса к отцу и дядьям.

Адреналин бурлит в крови, я, пошатываясь, направляюсь в коридор. Комната в конце маленькая, без окон, какая-то неправильная.

Уиллоу лежит на кровати, но запястья у неё стёрты, похоже, её к чему-то привязывали. Лицо белое как мел. Одежда насквозь промокла. По шее стекают капли пота.

— Уиллоу? — выдыхаю я, опускаясь рядом с ней на колени. Провожу рукой по её лицу, убираю волосы со лба. Она ужасно холодная.

Она даже не открывает глаз. Лишь делает рваный, тяжёлый вдох и медленно выпускает воздух сквозь губы.

Её тело горит в лихорадке; от неё пахнет металлом, уксусом и страхом. Я прижимаюсь лбом к её лбу, и мир сужается до звука её прерывистого дыхания и моего пульса — он бьёт, как боевой барабан.

Мама уже рядом, вытирает шею Уиллоу краем одеяла:

— Пульс слабый. Лаки, что-то серьёзно не так.

— Блять, — срывается с моих губ надломленно. Встаю и беру Уиллоу на руки, прижимаю к груди. Она невесомая. Горячая и ледяная одновременно.

— Я вытащу тебя отсюда, — говорю я ей в волосы, разворачиваюсь и бросаюсь по коридору.

В гостиной дяди связывают Феникса, затыкают ему рот скотчем.

— Езжайте, — говорит папа, затаскивая с крыльца канистру с бензином. — Мы удержим его, пока она не будет готова с ним разобраться. И позаботимся об этих уликах. — Он разливает бензин по полу.

— Спасибо, — бормочу я. А потом бегу.

Пустынный воздух ударяет в лицо, когда я выскакиваю за дверь. Звёзды кажутся слишком яркими. Мир будто накренился.

— Мама! — кричу я. — Ты ведёшь машину!

Она уже позади меня, бежит к водительской двери.

Мормор наблюдает с пассажирского сиденья, пока я забираюсь назад с Уиллоу на руках.

— Держи её, мальчик. Не отпускай.

Я захлопываю дверь и устраиваю голову Уиллоу у себя на груди.

— Поехали!

Гравий разлетается, когда колёса цепляются за дорогу. Машина заносит, но тут же устремляется вперёд.

Позади нас в небо взмывают первые всполохи оранжевого света.

Оглядываюсь в окно. Папа и дяди выходят из парадной двери, тащат между собой бессознательного Феникса, видно лишь силуэты на фоне разрастающегося пламени. Хижина вспыхивает быстро, ведь это сухое дерево и бензин. Пламя с рёвом вырывается сквозь крышу, пожирая все тайны внутри.

Дорога тянется впереди, словно открытая рана: асфальт, песок, звёзды. Больше ничего.

Мама за рулём, челюсть её сжата, глаза прожигают дыру в лобовом стекле. Она ведёт так, будто законов не существует, будто весь мир сузился до одной команды: не останавливаться.

— Двадцать четыре минуты до больницы, — говорит она ровным, сосредоточенным голосом.

— Сделай за пятнадцать, — тихо отвечаю я.

Мормор бормочет молитву на норвежском, пальцы порхают над чётками.

Смотрю на Уиллоу. Её кожа липкая и холодная, губы побледнели. Грудь вздымается короткими, прерывистыми движениями.

— Эй, — шепчу я. — Останься со мной, ладно? Слышишь меня?

Её глаза дрожат, взгляд расфокусирован. С губ срывается слабый стон, но не слова. Её дыхание хриплое, прерывистое и неровное, и каждый звук, который она издаёт, словно рвёт вселенную по шву.

— Эй… эй, посмотри на меня, — я пытаюсь разглядеть её сквозь пелену. Обхватываю её лицо, стараясь быть предельно нежным, но руки ужасно трясутся. — С тобой всё будет хорошо. Мы почти в больнице. Держись, Уиллоу, держись.

Она пытается ответить, но получается лишь шипение воздуха — слабый звук, в котором, может, звучит моё имя или какое-то проклятие. Кожа покрыта потом, волосы прилипли ко лбу.

Каждая кочка на дороге — словно удар молота. В груди всё сжимается от каждого толчка. Я чувствую, как она ускользает.

Голос мамы прорывается сквозь шум нашей отчаянной гонки по пустыне:

— Как она?

— Она не… — у меня перехватывает горло. — Она не в порядке.

Я прижимаюсь лбом ко лбу Уиллоу.

— Останься со мной, — шепчу я. — Ты не имеешь права сейчас уходить, слышишь? У тебя есть список. Вспомни всех подонков, которые ещё на свободе. Много крови ещё можно пролить.

Но на одну ужасную секунду всё внутри неё замирает. Я застываю.

А потом она дышит — это судорожный, прерывистый вдох — и я начинаю трястись ещё сильнее, чем прежде. Облегчение и ужас на вкус одинаковы.

— Она борется, — сочувственно бормочет Мормор с пассажирского сиденья. — Храбрая девочка.

Я смотрю на её лицо — бледное под лихорадочным румянцем. Больше ничего не вижу ничего за пределами этой машины. Пытаюсь представить жизнь без неё — я, пустой пентхаус, Шляпка, ждущая в гостиной, неоновые огни за окном — и вижу лишь статику. Ничего. Дыру. Я не могу это представить, потому что этого не может быть. Без неё нет мира.

Целую её в лоб, в висок, куда только могу дотянуться.

— Не смей, — шепчу я. — Ни в коем случае не смей, блять, меня оставлять.