Лаки

Как всё может быть настолько идеальным и одновременно настолько безумным?

Вещи Уиллоу колонизировали мой пентхаус: кристаллы возле клетки кролика, кружка со сколом на столешнице, небрежно брошенное на диван одеяло — и воздух стал другим. Мягче. Наэлектризованнее. Более «обжитым». Я и не знал, насколько громко звучала эта пустота, пока Уиллоу не приглушила её своим присутствием. И мне так это нравится.

Но, возможно, мы раскрыты. Феникс знает, что мы жаждем его крови, и каждая моя клеточка понимает, что он нанесёт ответный удар после того, что мы сделали. Я ощущаю тревогу и предвкушение всего этого, словно тиски сжимают горло.

Два месяца назад я ни за что не смог бы предсказать, где окажусь в этот день.

— Хочешь пойти пообедать? — спрашиваю я, потому что обед — это нормально. Это ощущается подконтрольным. Предсказуемым.

Уиллоу растянулась на диване, уставившись в потолок, будто снова и снова прокручивает в голове наш план убийства.

— Мне не особо хочется есть, — говорит она, переводя взгляд на меня. И чёрт возьми, как она так легко это со мной делает? Один взгляд её голубых глаз — и мои мысли ведут не туда.

— А я хочу, — говорю я, не задумываясь.

— Почему у тебя такой вид, будто ты говоришь вовсе не об обеде, Лаки? — спокойно произносит она, но уголок её рта дёргается в ухмылке. В её прекрасных голубых глазах я вижу что-то светлое.

— Ну, сначала да, — говорю я, неторопливо пересекая комнату. — Но потом увидел тебя, и, в общем…

И, чёрт возьми, я обожаю свою новую жизнь — со всеми её тёмными сторонами, — потому что глаза Уиллоу темнеют. Она тянется вниз и одним движением стягивает с себя футболку.

— Покажи, что ты на самом деле имел в виду, Лаки, — произносит она прерывистым, но совершенно серьёзным голосом.

— Чёрт, да, — рычу я, стремительно преодолевая оставшееся расстояние. — Смотри на меня, Кошечка. Я хочу, чтобы ты не пропускала ни секунды.

Я подхватываю её с дивана, она радостно вскрикивает. Опускаю на ковёр и бросаю взгляд на панорамное окно за спиной. Идеально. Сейчас как раз достаточно светло. Я вижу, как мы отражаемся в окне.

Может, это и не зеркальная комната, но всё равно чертовски хорошо.

— Ложись на спину, — говорю я Уиллоу и одновременно стягиваю с себя футболку, расстёгиваю ремень. Уиллоу послушно ложится, а я расстегиваю её штаны. Теперь я не тороплюсь, медленно спускаю их с её бёдер. Чёрт… У неё идеальный животик. Идеальные бёдра. Потрясающие икры.

Снимаю с неё штаны и отбрасываю в сторону. Затем зацепляю пальцами край её чёрных трусиков и медленно стягиваю вниз. Вниз… Вниз… Поднимаю глаза и встречаю взгляд Уиллоу — в нём только жгучее желание и любопытство. Хорошо. Хуже всего было, когда мы целовались, а она вдруг застыла. Больше никогда не хочу видеть стыд в её глазах.

— Ты чертовски идеальна, Уиллоу, — шепчу я, целуя её колено. Нежно провожу рукой по ноге. — Откройся для меня? — это не приказ, а просьба. Потому что она всегда, всегда держит ситуацию под контролем.

Она медленно подчиняется. Сначала позволяет одному колену опуститься в сторону, а когда я скольжу рукой вдоль бедра, расслабляет и второе.

Как изнывающий от жажды пьяница, я набрасываюсь на нее. Её киска — самое изысканное зрелище, которое я когда-либо видел. Розовая. Пухлая. Едва заметная дорожка волос ведет к самому сокровенному.

— Дыши, Уиллоу, — инструктирую я, понимая, что она задерживает дыхание. — Хочешь подложить подушки?

Она кивает, и я одним движением выхватываю их с дивана. Подкладываю ей под голову, и она наконец расслабляется. Я устраиваюсь на ковре на животе, опираясь на предплечья. Мой взгляд снова застывает на объекте моей одержимости.

Не в силах больше ждать ни секунды, я высовываю язык и ощущаю первый вкус.

И тут же понимаю, что это не в последний раз.

Блять, это не в последний раз.

Она сладкая и скользкая, и на вкус она как остаток вечности. Я снова провожу языком, снизу вверх, от входа до клитора, а затем с силой и настойчиво втягиваю его в рот.

С губ Уиллоу срывается проклятие, ее голова откидывается на подушки, а руки взлетают вверх и вцепляются в собственные волосы.

— Смотри на меня, Уиллоу, — напоминаю я, вибрируя словами прямо о её клитор. — Я хочу, чтобы ты смотрела.

Со вздохом она снова поднимает голову и встречается со мной взглядом.

Я возвращаюсь к делу. Снова провожу языком по ней. Мои руки ложатся по бокам ее промежности, ладони скользят по гладкой коже.

— Шлепни меня, — ошеломляет она меня.

— Ох, блять, с удовольствием, — усмехаюсь я прямо в её клитор. Я хлопаю правой ладонью по её ягодице, и она издает довольный стон. — Продолжай просить всё, что захочешь.

— Я не совсем понимаю, чего хочу, — признается она, уже задыхаясь. — Но мне вдруг это стало отчаянно нужно.

— Хорошая девочка, — рычу я, впиваясь зубами в её клитор. — А теперь сделай глубокий вдох.

Она подчиняется, и я ввожу в неё два пальца. Она всё ещё тяжело дышит, даже после подготовки. Но она легко принимает меня.

Чёрт. Она такая чертовски мокрая, а прошло всего несколько минут. И такая чертовски тугая. Когда мы занимались сексом в зеркальной комнате, мне казалось, что она вот-вот оторвет мой член, настолько она была тугой, и это было лучшее ощущение в мире.

Сейчас всё так же. Мне не терпится снова погрузиться в неё, но сначала я заставлю её кончить от моих ласк.

Она снова тяжело дышит, а я двигаю пальцами в её киске, стараясь сохранять нужный угол и темп. Её ноги раздвигаются ещё шире, и она снова откидывается на подушку, но тут же вспоминает, что должна смотреть. Снова смотрит на меня, пока я ласкаю её киску.

Я сосу сильнее и дольше. Провожу языком по её входу, а затем усиливаю давление, лаская клитор. Слегка сжимаю пальцы, стимулируя её стенки.

Шлёпаю по другой ягодице свободной рукой. Она одобрительно вздыхает и запускает пальцы мне в волосы. Я вижу, как она переводит взгляд на окно, откуда ей видно все происходящее.

Её дыхание учащается. Ноги начинают дрожать.

— Не сдерживайся, детка, — шепчу я, прижимаясь к её киске. — Я хочу, чтобы ты кричала, когда кончишь.

Она стонет, и я начинаю сосать сильнее. Мои пальцы двигаются быстрее. Я рычу, лаская её клитор, и он пульсирует в ответ.

Она сжимает мои пальцы, как тиски, и кончает. С её губ срывается крик. Она тянет меня за волосы, еще сильнее прижимая мое лицо к своей киске. Все её тело напрягается, когда оргазм пронзает её с головы до ног.

— Лаки! — кричит она, и я готов умереть счастливым, услышав свое имя на её губах, когда она кончает.

Когда она достигает пика наслаждения, я притягиваю её к себе и ложусь на спину. И она, кажется, сразу понимает, чего я хочу. Она забирается на меня, и я почти теряю самообладание, когда она опускается на мой член. Хватаю её за бедра и вхожу в неё, а она скачет на мне, как на чертовой лошади.

— Я хочу, чтобы ты кончил в меня, Лаки, — шипит Уиллоу, прыгая на мне изо всех сил. — Да. Сейчас.

— Чертовски хорошая девочка, — ворчу я, входя в неё и выходя, наслаждаясь каждым громким влажным звуком, эхом разносящимся по комнате.

И я теряю самообладание. Прямо здесь. По её команде. Я кончаю с рыком, впиваясь пальцами в её кожу. Сжимаю её так сильно, что она падает на меня, прижимаясь к груди. Её пальцы впиваются в мои грудные мышцы, и от этого я кончаю ещё сильнее, пока она овладевает мной.

Мы лежим так добрых шестьдесят секунд, оба дышим так, будто только что пробежали пять километров. Я прижимаюсь лбом к её виску, пока она пытается восстановить дыхание.

— Эй, — тихо говорю я, уткнувшись в её волосы. — Ты со мной?

— М-м-м… — я понимаю, что она улыбается, глядя на своё отражение в окне, и от этого чувствую себя чёртовым гением, ведь это я устроил нас именно здесь. На её лице та самая расслабленная улыбка, словно она решила задачу, которую остальной мир даже не способен сформулировать. — Мне нравятся эти окна.

— Мне тоже, — признаюсь я, глядя, как мы лежим грудь к груди. — Потому что они показывают то же, что вижу я. Но ещё эти окна как будто доказательство. Что ты настоящая. Что я не выдумал тебя от одиночества.

Она поворачивается в моих объятиях и целует меня — медленно, благодарно и сокрушительно.

— Ты не выдумал меня, — говорит она.

Я беру её лицо в ладони. Не говорю «я люблю тебя» — за последние десять минут я уже выразил это тремя сотнями разных способов. Вместо этого я целую уголок её рта, линию челюсти, место, где бьётся пульс, и шепчу единственную правду, которая ещё не звучала:

— Я всегда буду рядом, помогу тебе пройти через всё, что захочешь.

— Спасибо, Лаки, — шёпотом отвечает она. — Именно это мне и было нужно.

~

Иногда по ночам театр дышит вместе со мной. Сегодня он вдыхает, когда я поднимаюсь, и выдыхает, когда опускаюсь, — а весь зал гудит на этой низкой частоте, означающей, что я их зацепил: каждый взгляд, каждое затаённое дыхание, каждый нервный смешок, который я вытягиваю, будто ниточку.

Голос Марко шепчет у самого уха:

— Плавно на площадку, Шейд, дым через три счета, пиротехника по сигналу.

Ритм безупречный, чёткий, как лезвие. С новым приёмом Тоби скользит по сцене почти бесшумно. Счёт Саши настолько прочно вошёл в моё тело, что мне даже не нужно думать — ритм живёт в моих запястьях, в каждом повороте, в напряжении мышц живота, которое помогает мне выполнять трюки.

Но я выступаю не для пяти тысяч. Я выступаю для одного человека.

Её чёрные волосы кажутся почти греховными, а взгляд — словно вызов. Ноги скрещены, губы изогнулись в усмешке, которая будто говорит: «Я точно знаю, как сильно ты теряешь голову из-за меня». Каждый раз, когда оборачиваюсь, я ловлю её взгляд. И с каждым таким взглядом моё выступление становится ещё ярче — больше риска, больше контроля, больше этого «смотри на меня, детка».

Прилив адреналина бьёт, словно ещё один луч прожектора. Она смотрит на меня, и каждый трюк, который я когда-либо отрабатывал, кажется стоящим того. Я кручусь в воздухе, шёлк скользит в руках, делаю идеальное сальто, именно такое, за которое мне устраивают овации стоя.

Тридцать блаженных минут всё в мире на своих местах. Я на вершине.

Затем мой взгляд скользит мимо Уиллоу, без какой-либо причины. Назад, на ряд выше, ближе к центру. Обычно я не сканирую зал. На самом деле я даже сейчас не это делаю.

Просто знакомое лицо приковывает мой взгляд.

Моя мама.

— О, ебучий случай…

Рядом с ней мой отец. А рядом с ним Мормор, моя бабушка. И тётя. Оба дяди. Целый ряд семьи Торвик.

Моё сердце обрывается. А следом и я.

Буквально.

Я промахиваюсь всего на дюйм — всего на один дюйм, — но этого достаточно. Хватка срывается, шёлк выскальзывает из рук, и гравитация вцепляется в меня, словно бывшая с дурными намерениями.

Я падаю с двенадцати футов. Глухой удар разносится эхом. Зрители ахают. Боль вспыхивает в рёбрах и левом локте, такая острая, что в голове невольно проносится ругательство.

А потом я слышу это:

— Gutten min⁸!

Крик Мормор отскакивает от стен, словно тревожный колокольный звон. Клянусь, даже пиротехник замирает на полудвижении.

— О мой Herregud⁹! — вопит мама. И тут же срывается с места. Она перелезает через сиденья без малейших колебаний, расталкивает людей на пути и наконец вырывается из первого ряда. Взбирается на сцену, словно перепуганная горная коза в дизайнерском платье. — О мой Herregud! Мой малыш! У тебя идёт кровь?!

Да. Душевная.

Зрители ахают, пока она несётся ко мне, светлые волосы развеваются за её спиной, тушь уже потекла. Где-то позади папа кричит:

— Отойдите! Он ранен! — а потом и он начинает перелезать через людей, будто это учебная пожарная тревога, а все вокруг просто мешают.

Впервые я смотрю в лица людей, которых никогда не думал увидеть снова. Это они меня создали. Они вылепили из меня того, кто я есть. Причина, по которой мне пришлось инсценировать собственную смерть.

Мои родители.

Мозг словно замыкает.

Публика наблюдает, затаив дыхание, не понимая, что, чёрт возьми, происходит.

Я стою на коленях, изо всех сил стараясь сделать вид, что так и было задумано, а мама тем временем ощупывает моё лицо:

— Ты мог сломать шею! Что ты вообще там вытворял?!

Она пытается стянуть с меня маску, но я резко дёргаю её вниз, не давая себя разоблачить.

— Прекрати!

Я буквально в аду.

Ад, оказывается, с бархатными занавесками и слепящим светом прожекторов.

— Мам, пап, пожалуйста… это моё шоу, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

— Не шевелись, а если у тебя сотрясение? — суетится мама, поворачивая мою голову из стороны в сторону и вглядываясь в глаза.

Отец оборачивается к залу и машет зрителям. И публика смеётся. Будто думает: «А, может, это часть представления? Может, он не сломал себе шею. Может, сейчас ещё и клоуны выйдут». А Мормор тем временем громко молится всем скандинавским богам, каких только может вспомнить.

Потрясающе.

Внизу, в зале, всё ещё на своём месте, я замечаю, что тётя достала телефон и снимает весь этот хаос — непонятно зачем.

Но нет.

О нет.

Дяди исчезают за кулисами.

О нет.

О нет, нет, нет…

Это не к добру.

Превозмогая боль в боку и локте, я кое-как поднимаюсь на ноги. Широко раскидываю руки и делаю шаг вперёд.

— И это, дамы и господа, то, что мы называем импровизацией!

«О, им это нравится. Надо запомнить на будущее», — проносится у меня в голове. Зал взрывается: аплодисменты, смех, овация стоя — в честь моих страданий. Я кланяюсь, мысленно молясь, чтобы сцена разверзлась и поглотила меня целиком.

Затем выпрямляюсь, смотря в зал.

Кто-то идёт по проходу. В этом нет ничего странного, люди встают, чтобы сходить в туалет. Но что-то в его походке настораживает. Рост фигуры. Эти ниспадающие волосы…

У меня всё внутри обрывается.

Феникс?

Нет. Это просто моя паранойя. С какой стати ему быть здесь? Он не знает, кто я. Не может быть Фениксом. Это просто нелепо…

БУМ!

Взрывается пиротехника прямо рядом со мной. Потому что я не должен стоять здесь. Это не моя метка.

Но огня сейчас быть не должно. О блять, штанина горит!

Ну конечно.

Зрители сходят с ума.

Что не так с этими людьми? Они что, не видят разницы между катастрофой и развлечением?

Видимо, когда дело касается Сейнт Шейда — нет.

Вокруг крики, смех. Люди хватаются за телефоны, все думают, что это часть номера.

Я падаю и катаюсь по полу, сбивая пламя. В воздухе висит запах палёной ткани и уязвлённого самолюбия. Боль обжигает бедро, но я вскакиваю на ноги, словно одержимый, отчаянно пытаясь спасти шоу: руки широко раскинуты, улыбка безумная, карты вылетают из рук сверкающим взрывом.

Зал ревет.

Им это нравится.

Они воют от восторга.

А я умираю внутри.

В наушник рычу:

— Марко, ПРЕКРАТИ ШОУ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Музыка резко меняется, звучит финальная часть. Свет гаснет. Занавес стремительно закрывается. И наконец, благословенная темнота.

Но безумие не прекращается лишь оттого, что пять тысяч человек больше не видят, как рушится вся моя жизнь.

Моя семья набрасывается на меня, словно стадо обезумевших северных оленей:

— Ты упал!

— Ты горел!

— Ты инсценировал собственную смерть?!

— Как ты мог так с нами поступить?!

Мормор плачет. Мама ощупывает меня, будто я всё ещё тлею. Отец выкрикивает приказы непонятно кому.

А в глубине сознания всё горит образ той фигуры, что шла по проходу. Я проталкиваюсь сквозь родных и крайне озадаченную, обеспокоенную команду. Пульс стучит в висках, взгляд прикован к залу за занавесом. Театр быстро пустеет, люди смеются, болтают, расходятся, унося с собой видео моего позора.

Но проход — там, где я видел Феникса, — пуст.

Мгновенно мой взгляд мечется к месту Уиллоу. Оно свободно.

Я окидываю взглядом проходы, ищу дверь, ведущую за кулисы. Осматриваю боковые сцены.

Нет.

Нет её там.

Нет.

Холод пронзает меня, словно ледяная вода.

Уиллоу никогда бы не исчезла. Не после этого. Не после того, как увидела, что я упал, не после того, как наблюдала, как моя семья врывается на сцену.

А значит, это может означать только одно.

Там был Феникс.

И он забрал её.

— Уиллоу! — её имя вырывается из моей груди рёвом, пока всё вокруг рушится.