Уиллоу

Если бы кто-то сказал мне два месяца назад, что я буду планировать убийство лидера оздоровительного культа вместе с парнем-фокусником-блондином, я бы рассмеялась, вытащила карту Таро и заявила, что он бредит. Но вот она я — карты лежат на столе, ножи в ботинках, а моё сердце в чужих руках.

Феникс знает моё лицо. Знает моё имя. Знает, что я уже пыталась до него добраться. Я могла бы смириться с тем, чтобы погибнуть из-за своей вендетты. Я уже свыклась с мыслью, что однажды это может случиться. Это часть платы за то, чтобы стать серийной убийцей.

Но теперь я не одна. Лаки был там. Феникс видел его, знает, что тот выслеживал его. Это не был выбор Лаки. Он инсценировал собственную смерть и порвал с семьёй, потому что они занимались именно таким опасным дерьмом. А теперь я втягиваю его обратно в опасность. Мысль о том, что он истечёт кровью на полу, потому что решил, будто я того стою, — это то, с чем я не смогу жить.

А Лаки был меньше чем в шестидесяти секундах от того, чтобы убить Феникса. Я не стремлюсь разрушить чей-то моральный компас. Убийство может быть для меня чем-то вроде терапии, но это не значит, что оно подходит всем.

Чёрт возьми.

Я постоянно тревожусь и бесконечно раздумываю обо всём.

Но в этом и есть прекрасная сторона того, чтобы быть с тем, кто тебе идеально подходит: вы обсуждаете эти вещи. Вы находите решение.

Так что мы принимаем решение: пока Феникс не окажется на дне озера Мид, мы не можем разлучаться. У Лаки пять шоу подряд, а значит, мы жонглируем репетициями, толпами зрителей, его командой и планами убийства, словно какой-то извращённый номер Цирка Дю Солей. Полагаю, в моей жизни это и называется «балансом».

План в теории прост: напасть на Феникса в его доме. Этот человек не знает, что теперь у нас есть его домашний адрес. Похоже, он так и не заметил мой трекер. Так что мы идём за ним туда, где он один, вырубаем его, тащим обратно в мой таро-салон, прибиваем к моему дубовому столу, как образец бабочки, и душим этого ублюдка.

Мои карты Таро говорят, что это лучший план. И интуиция со мной согласна.

Итак, наутро после того, как всё пошло наперекосяк, мы с Лаки направляемся ко мне домой, мне нужно собраться. Это уже не «тревожный чемоданчик». Скорее «чемоданчик для того, чтобы перекантоваться у своего безумного парня-фокусника, пока не убьёшь главного врага». Достаточно чёрных джинсов, футболок, нижнего белья и подводки для глаз на неделю, моё досье на Феникса, жестянка любимого чая, пригоршня благовоний и ещё одно одеяло, которое всё ещё пахнет домом.

Лаки снаружи, загружает мои сумки в грузовик, будто всю жизнь только и делал, что перевозил мои вещи. Я наблюдаю за ним с порога. Человек, который может исчезнуть на сцене, но при этом каким-то образом заставляет меня чувствовать себя замеченной так, как никто и никогда прежде. И я думаю — нет, я знаю: мы в этом до самого горького, кровавого конца.

И вот тут меня ловит Айрис.

Она стоит в дверном проёме кухни, будто ждала меня. Руки скрещены, волосы зачёсаны за ухо, на ней накрахмаленная белая рубашка на пуговицах, словно она готовится к лабораторному эксперименту, а не к завтраку. Её взгляд скользит по мне, по сумке, потом наружу, к Лаки.

Что-то меняется в её выражении лица. Беспокойство, но спрятанное под той научной отстранённостью, которую она носит, как броню.

— Ты по уши в этом, — говорит она. Без вопросительного знака. Просто факт.

Я закатываю глаза, потому что если не сохранять лёгкость, могу расплакаться. Последние двадцать четыре часа были… очень насыщенными.

— Я всегда по уши во что-то вляпываюсь, Айрис. Это вроде как моя фишка.

Её губы дёргаются, будто она сдерживает обеспокоенную улыбку или пытается не накричать на меня. Но голос остаётся ровным:

— На этот раз всё хуже.

Это и правда хуже. Феникс хищник иного рода. Тот, что процветает при свете дня, в льняной одежде и с улыбкой на лице. Но я не могу втягивать её в это. Почти десять лет, пока я занимаюсь тем, чем занимаюсь, я оберегала сестёр от всего этого. И не собираюсь ничего менять.

— Я справлюсь, — говорю я резче, чем хотела.

— Знаю, — отвечает она с такой спокойной уверенностью, что это выбивает меня из колеи. Она долго изучает меня, затем добавляет: — Просто будь осторожна, Уиллоу.

То, как она это говорит — тихо, взвешенно, — заставляет мой желудок сжаться. Потому что это не просто «не пострадай». В её словах есть подтекст, они звучат как нащупывающий вопрос. Будто она догадывается, что происходит что-то более мрачное, более кровавое. Но я никогда этого не признаю. Лучше оставлю сестёр в блаженном неведении.

Прежде чем я успеваю ответить, Айрис кивает в мою сторону.

— Тот пост. С тобой и им.

Мой пульс подскакивает.

— Ты видела его?

— Я не сижу в сети так, как ты, но он разлетелся повсюду, — она пожимает плечами, будто это пустяк, но глаза выдают: она фиксирует каждую деталь. — В общем, было очевидно, кто такой Лаки. Он же давал тебе билеты на своё шоу. Ты прислала мне его фото той ночью. «На всякий случай». Всё довольно быстро сложилось. Но вряд ли это хорошая реклама для него.

Конечно, для Айрис было очевидно, кто такой Лаки. Все кусочки были на месте. И всё равно меня нервирует, что она произнесла это вслух.

— У Лаки есть серьёзные причины скрывать личность Сейнт Шейда. Ты ведь не…

— Не собираюсь никому рассказывать? — она приподнимает бровь. — Разумеется, нет. Его секрет в безопасности со мной.

— Мы говорим о Сейнт Шейде? — раздаётся певучий голос из коридора.

Ну конечно. Опал бесшумно появляется босиком, в прозрачном платье с цветочным принтом. Волосы заплетены в косу с ленточками, в руке огромная миска хлопьев.

— Когда ты это узнала, Уиллоу? — спрашивает она, плюхаясь на стул без малейшей грации. — Ты, наверное, была в восторге. Ты чуть слюни не пускала над телефоном каждый раз, когда смотрела его видео.

Айрис фыркает:

— Тут она тебя подловила.

— Я никогда не пускала слюни, — возражаю я, хотя, возможно, и пускала. Удивительно, что Лаки не просыпается каждое утро насквозь мокрым от того, как я по нему вздыхаю. — Но серьёзно, Опал. Мне нужно, чтобы ты держала это в секрете. Это важно.

Она смотрит на меня своими ярко-голубыми глазами — единственным внешним признаком того, что мы родственницы.

— Не волнуйся, сестрёнка. Мы никогда ничего не выдадим. Разве что кто-то буквально будет пытать нас, чтобы это выведать.

Айрис невозмутимо добавляет:

— И даже тогда я заставлю их хорошенько попотеть.

— Вот именно! — Опал сияет, будто уже гордится собой. — Секрет Лаки в безопасности с нами.

И тут в комнату возвращается Лаки, как раз успевает уловить часть разговора и замирает в дверном проёме. Его взгляд мечется от Айрис к Опал, потом ко мне — в глазах явное подозрение:

— Ты им рассказала?

Я качаю головой.

— Мне и не нужно было. Ты сам себя выдал, когда прислал мне билет на шоу Сейнт Шейда, лимузин, а потом начал постоянно появляться у моего дома.

Секунду Лаки просто стоит на месте, и я чувствую, как от него исходит напряжение. Он построил всю свою жизнь вокруг того, чтобы скрываться. А теперь сёстры Вейл знают, кто он.

Но прежде чем он успевает погрузиться в тревожные мысли, Айрис спокойно говорит:

— Теперь ты часть семьи. А значит, мы тебя защищаем. Всё просто.

Опал с энтузиазмом кивает и указывает на него ложкой.

— Ага, добро пожаловать в сумасшедший дом. Ты любишь Уиллоу, значит, мы любим тебя. Вот и всё. Наши уста на замке. Обещаю, Лаки.

А затем, словно финальный аккорд, из коридора появляется бабушка. Она устраивается прямо на ботинках Лаки, обвивая хвостом его лодыжку, будто в знак защиты. И смотрит на него немигающим взглядом.

Опал ухмыляется:

— Видишь? Даже бабушка на твоей стороне. Можешь смело менять фамилию на Вейл.

Лаки моргает, ошеломлённый, и на этот раз не знает, что ответить. Лишь этот откровенный, тихий взгляд — будто он впервые осознаёт, что значит быть принятым.

Бабушка сидит на его ботинках, мурлычет, будто скрепляет договор кровью, а Айрис и Опал просто… ждут. Они уже решили, что он один из них. Единственный вопрос теперь в том, сможет ли он с этим справиться.

Наконец он прочищает горло. Голос звучит ниже и грубее, чем я когда-либо слышала:

— Вы не… не понимаете, что это значит, — говорит он, переводя взгляд с одной на другую. Челюсть напрягается, будто он с трудом подбирает слова. — Уже больше десяти лет никто не называл меня частью семьи. А когда называли, всё было не так. Не было… безопасно. Не так, как сейчас.

Опал ухмыляется, словно сумасшедшая, наслаждаясь этим хаосом, рождённым любовью.

— Ну, не повезло тебе. Теперь ты с нами застрял.

Айрис не улыбается, но её глаза смягчаются — для неё это почти пик эмоциональности.

— Уиллоу любит тебя. Этого нам достаточно.

Лаки моргает, пытаясь прогнать эмоции из взгляда.

Опал сияет так, будто наступило рождественское утро.

— Дыши спокойно, Сейнт. У тебя есть мы: Уиллоу, я, Айрис. Даже бабушка. Мы — как пакет «три в одном».

Айрис тихо добавляет:

— Это будет «четыре в одном», Опал.

— Точно, — отвечает та с ухмылкой.

Лаки сжимает губы, его глаза блестят. Он крепко моргает, затем смотрит на меня — будто я якорь во всём этом хаосе, — и этот взгляд почти разрывает мне душу.

Я видела его дерзким, видела диким, видела, как он с ухмылкой расправляется с убийцей. Но это… Это — Лаки, раскрывшийся настежь: искренний, благодарный и до того беззащитный, что у меня щемит сердце.

А я? Я старшая дочь. Защитница. Та, кто должна нести эту ношу. Но прямо сейчас моё сердце так стремительно стучит, что это глупо. Опасно. Будто оно вот-вот разорвёт меня изнутри, прорвавшись сквозь рёбра.

Потому что иногда забываю, это не я одна против всего мира. Это мы.

Лаки. Я. Мои сёстры. Даже бабушка.

Мы — семья. И я пролью кровь за каждого из них.

— Спасибо, — наконец говорит Лаки. Он делает шаг вперёд, обнимает сначала Айрис, потом Опал. Айрис неловко похлопывает его по спине. Опал рассыпает хлопья ему на рубашку.

— Люблю вас, — говорю я, подходя и обнимая сестёр. — Нам пора идти. Но скоро всё это закончится.

— И мы тебя любим, — говорит Опал, неуклюже обнимая меня с миской хлопьев в руке. К счастью, я остаюсь чистой, избежав этой сахарной катастрофы. — Не делай ничего такого, чего бы я не сделала.

Понятия не имею, что, чёрт возьми, она имеет в виду, но не спрашиваю.

— Береги мою сестру, — говорит Айрис, строго глядя на Лаки.

— Обязательно, — обещает он.

Мы выходим на улицу, и я не могу сдержать улыбку.

— Готов? — спрашивает Лаки.

Такое ощущение, будто сейчас произошло что-то большое. Что-то весомое. Но я вижу в глазах Лаки, что он немного ошеломлён. Уже десять лет он ни на кого не мог положиться. Так что я не давлю. Просто киваю.

Я вывожу грузовик с подъездной дорожки, и в зеркале заднего вида машина Лаки плавно пристраивается прямо за мной. Он едет настолько близко, что если я резко нажму на тормоза, он, скорее всего, врежется в мой бампер. И, честно говоря? Это успокаивает. Этот человек больше не выпускает меня из поля зрения. Ни на секунду.

Это мило. Это странно. Это… пугающе прекрасно.

Дорога гудит под колёсами, Лас-Вегас приближается во всём своём великолепии, а я не могу перестать думать о хаосе, который остался в моём телефоне.

Тысячи уведомлений. Комментарии громоздятся, словно цифровая лавина. Каждый пост, который я выкладывала за последний год, внезапно кишит незнакомцами, разбирающими меня на части: мои расклады, мою подводку для глаз, мои кольца, то, как моя рука запуталась в рубашке Лаки на той фотографии.

«Девушка Сейнт Шейда? Жена Сейнт Шейда?»

«Кто она?»

«Дала ли она нам какие-то подсказки о том, кто он?»

А потом — самые безумные: короткие ролики в ТикТоке, где люди в замедленной съёмке увеличивают светлые волосы, полностью попавшие в кадр, или останавливают кадр на его профиле, будто проводят криминалистическую экспертизу.

«Посмотрите на линию челюсти!»

«Он похож на Алекса. Думаете, его зовут Алекс?»

Это сюрреалистично. Это страшно. И в то же время немного смешно. Они так уверены в себе, так самодовольны, и при этом даже не знают его настоящего имени. Они не знают, что это Лаки Торвик — человек, который пьёт протеиновые коктейли со вкусом измельчённого мела, человек, у которого теперь белый кролик, потому что я решила, будто в пентхаусе слишком безрадостно.

Пока что никто не назвал имени «Лаки». Никто даже не произнёс «Кейд». Его команда держит язык за зубами. Мои сёстры никогда ничего не скажут. По идее, это должно меня успокоить. Но узел в животе не расслабляется.

Потому что у славы и смерти есть одна общая черта: они всегда настигают.

Всего несколько минут спустя мы паркуемся в гараже под его зданием. Мы с Лаки берём по сумке и тащим наверх. Я даже не задумываюсь о том, что делаю, когда начинаю раскладывать вещи. Жестянка с чаем отправляется на кухню, одеяло летит в спальню. Я зажигаю палочку благовоний и ставлю её в держатель на столешнице. Это не нарочно — чёрт, я даже не осознаю, что делаю. Просто это ощущается… естественно. Будто я заполняю трещины, которых Лаки даже не замечал.

Лаки всё это время наблюдает за мной, делая вид, что занят сортировкой почты. Но я ловлю его взгляд. Он нервничает.

Слишком переполненная неуёмной энергией, я поворачиваюсь к клетке кролика. Шляпка тут же оживляется. Я беру её на руки, прижимаю к груди. Она мягкая и тёплая, её подрагивающий носик щекочет мне подбородок.

— Привет, Шляпка. Ты скучала по мне? Или просто надеешься, что я принесла вкусняшки?

Лаки тут же роняет счёт в руке и подходит ко мне так, будто я держу в руках Святой Грааль. Он гладит её уши с нелепой почтительностью.

— Она скучала. Видишь? Она улыбается.

Я приподнимаю бровь:

— Лаки, это крольчиха. Она не умеет улыбаться. Она просто подрагивает.

Он игнорирует меня, наклоняется ближе.

— Нет, это улыбка. Это любовь. Правда, Шляпка? Кто папина красивая девочка?

Я перевожу взгляд с него на кролика, и на секунду трудно сказать, кто из них выглядит более влюблённым. А моё сердце снова проделывает эту глупую, предательскую штуку — болит, разрастается втрое, будто пытается меня убить.

Потому что вот он — человек, который убирает места преступлений так, что становится худшим кошмаром для криминалистов, который возвёл стены выше небоскрёбов Стрипа… и его обезоруживает крольчиха по имени Шляпка.

И, чёрт возьми, за это я люблю его ещё сильнее.

— Думаю, пора окончательно утвердить наш план, — говорит Лаки, целуя пушистый маленький лоб Шляпки. Я киваю в знак согласия, передаю ему кролика, и мы направляемся к обеденному столу.

— Не завтра вечером, а послезавтра, — говорит Лаки, пока я открываю ноутбук и сразу захожу в спутниковые снимки участка Феникса. — Это даст нам немного времени убедиться, что всё продумано как надо. Но ждать дольше, думаю, нельзя. Не после того, что случилось прошлой ночью.

— Либо он, либо мы, — соглашаюсь я. — Всё зашло слишком далеко. Мы должны сделать первый ход.

Прорабатываем всё до мелочей. Мы припаркуемся в трёх кварталах оттуда. Подойдём к гаражной двери, там нет камер. Лаки умеет вскрывать замки. Конечно. Так что он проведёт нас внутрь. Найдём Феникса в его доме. Вырубим его. Вдвоём затащим его в грузовик, быстро доедем до салона, а потом я заколю его ножом. Задушу его. Завернём тело. Уберём следы на месте преступления. Отвезём его к озеру Мид.

Готово.

Каждые несколько минут Лаки бросает на меня взгляд с этой дикой лёгкой ухмылкой — будто он не может поверить, что мы сидим здесь и планируем убийство, и при этом он никогда не был счастливее.

И, может быть, именно это должно было бы отправить меня прямиком на терапию. Потому что я тоже счастлива.

— Послезавтра, — говорит Лаки, почёсывая Шляпку за ухом. Его голос звучит решительно, мрачно. — Феникс умрёт.

Наконец-то.