Лаки

Возле «Таро Вейл» пахнет благовониями, лавандовой пылью и едва уловимым оттенком отбеливателя. Неоновая вывеска «ОТКРЫТО» сейчас тёмная. Но внутри всё ещё горит свет, и через окно я вижу Уиллоу. Она сидит за своим столом с открытым ноутбуком, сбросив ботинки, волосы свободно спадают на плечи — и, клянусь, если Бог существует, он поместил Уиллоу на эту землю только для того, чтобы свести меня с ума.

Я вхожу, колокольчик над головой звенит, и всё в мире вдруг становится на свои места, когда она поднимает на меня взгляд и улыбается.

— Иди сюда, — зовёт она, маня меня к себе. — Посмотри, что я сделала.

И тут она выкладывает всё.

Уиллоу рассказывает мне про парковку, про то, как чуть не схватила его прямо там. Моя девочка чуть не повторила подвиги Декстера с пакетом из Аптеки. И часть меня хотела закричать на неё за такую безрассудность. Другая же часть мечтала схватить её за лицо и зацеловать до беспамятства — чёрт возьми, кто так делает? Кто смотрит монстру в глаза и говорит: «Не сегодня»?

Уиллоу. Моя Уиллоу — вот кто.

А сейчас? Сейчас на её экране мигает маленькая зелёная точка, которая показывает точное местоположение на карте. Согласно истории перемещений, сегодня Феникс поехал сюда сразу после спортзала и остаётся там до сих пор. Это неудивительно, большую часть времени Феникса возит личный водитель. Спортивный автомобиль, на котором он приехал в спортзал, скорее всего, простоял весь день в гараже.

Но это нормально. Именно этого Уиллоу и добивалась: адрес его дома.

Я прислоняюсь к стойке, скрестив руки, и наблюдаю, как Уиллоу ещё раз проверяет историю перемещений на треке.

— Думаешь, Феникс хоть понимает, в какой он заднице? Уверен, он весь день ходил самодовольный, считая, что взял над тобой верх, — говорю я.

Она даже не поднимает глаз.

— Я бы предпочла, чтобы он меня недооценивал. Так намного веселее.

Чёрт, я её люблю. Без колебаний. Без сомнений. Со всей силы.

И да, я это сказал — пусть даже только в мыслях. Люблю. Я пытался держаться хладнокровно, держать это слово за зубами, но после той комнаты с зеркалами? После того, как она посмотрела мне прямо в глаза и первой это произнесла? Это слово больше не секрет. Отныне я буду отпускать его на волю, словно ветер.

Я закрываю глаза и снова оказываюсь там. Зеркала мерцают в приглушённом свете, её кожа соприкасается с моей, её голос дрожит, когда она говорит, что готова. То, как она смотрела на себя, когда я велел ей — в этом не было стыда, она не чувствовала себя сломленной, она была прекрасна. Мне казалось, грудь вот-вот разорвётся, когда я увидел, что она наконец видит себя такой, какой вижу её я. Я в жизни провернул немало иллюзий, но это… Это было настоящее волшебство.

Теперь я не могу перестать это представлять: её руки сжимают меня, будто я — единственная опора в целом мире. То, как она произносила моё имя… Теперь для меня оно звучит иначе.

— Ты вообще слушаешь? — голос Уиллоу прорывается сквозь воспоминания, возвращая меня в реальность. — Я заканчиваю изучать его распорядок. Знаешь, чтобы прикончить его, не погибнув при этом.

— Я слушаю, — отвечаю я, хотя смотрю на неё, а не на ноутбук. — Просто думаю о том, что ты самая сексуальная наёмница из всех, кого я встречал.

Её губы дёргаются — она старается не улыбнуться.

— Ты встречал всего одну.

— Именно. Ты — единственная в своём роде.

Она закатывает глаза, но я замечаю, как уголок её губ чуть приподнимается, как она едва заметно смягчается. Этого достаточно.

Но сейчас она сосредоточена. Берёт адрес, который выдал трекер, и вбивает его в «Гугл Карты». Уже через пару секунд перед нами детальный обзор участка. Здесь подъездная дорога за воротами, аккуратно подстриженные живые изгороди, каменные колонны, будто сошедшие с кошмарного греко-римского барельефа. Гараж такой большой, что в нём запросто спрячется грузовой фургон, а фонтан, судя по всему, стоил дороже приличной квартиры.

— Наверняка по всей территории расставлены камеры наблюдения. Главный вход с юга. Служебные ворота на западе, там меньше камер, похоже, возле кондиционеров может быть слепая зона, — её голос звучит предельно спокойно, словно лезвие бритвы. Именно это я одновременно люблю и боюсь в ней: с какой скоростью её одержимость превращается в чёткий план действий.

Я наклоняюсь к ней через плечо, хмуро вглядываясь в экран.

— Уверена, что не хочешь просто спалить всё это к чёрту и покончить с этим? — шучу я: юмор помогает мне сохранять видимость нормального человека.

— Хотелось бы, — отвечает она, приподняв бровь. — Но тогда он избежит правосудия. А пожар привлечёт слишком много внимания. Лучше, если он просто «исчезнет», как и все мои предыдущие цели. А теперь, когда у меня есть его адрес, можно начинать веселье.

Я снова смотрю на спутниковый снимок, мысленно прокладывая маршруты, выискивая пути подхода.

— Осмотрим всё на месте. Сегодня ночью. Тихо. Составим план. Телефоны отключим, чтобы нас не засекли из-за входящих сообщения, — мой голос дрожит от прилива адреналина и какого-то нелепого восторга. Я чувствую, как всё возвращается. Это моя прежняя стихия, в которой я чувствовал себя как рыба в воде: расчёты, скрытые углы, тайминги. Та часть меня, что научилась осторожности. Та, что сохранила мне жизнь.

Она протягивает руку и коротко, но крепко сжимает мою ладонь.

— Ты ведь понимаешь, что мы оба сумасшедшие?

— И мир счастлив, что мы у него есть, — усмехаюсь я. — Поехали.

Мы едем на моей машине, она лучше сливается с окружением. Да, она дорогая, но чёрная и по ночам выглядит не более чем незаметной тенью на дороге. По пути мы почти не разговариваем, взгляд Уиллоу мечется между меткой на экране ноутбука и улицей перед нами. Феникс пока не сдвинулся с места.

Когда мы подъезжаем, я паркуюсь через дорогу, в трёх домах от цели. Вдоль обочины на этом участке стоит с полдюжины других машин. Остаётся только молиться, чтобы мы не выделялись. Участки здесь не слишком большие. Но всё ухожено до мелочей, а дома больше напоминают показные особняки, чем уютные семейные гнёзда.

Без лишних слов отключаем телефоны. Ни вибрации, ни случайного свечения экрана. Я убираю свой в карман, и в наступившей тишине меня охватывает странное возбуждение, будто мы воры, только что поставившие весь мир на беззвучный режим.

Затем мы выдвигаемся. Скользим вдоль живых изгородей, используя ночные тени себе на пользу. Уиллоу рядом со мной гибкая и миниатюрная — она растворяется во мраке так же естественно, как я растворяюсь на выступлении. Общаемся едва заметными толчками и поворотами головы. Я указываю на первые две камеры: они установлены на колоннах у въезда на подъездную дорогу. Но когда мы огибаем пустынный ландшафт, других камер не видно. Уиллоу кивает в ответ на мои сигналы, и от слаженности нашей слежки по коже бегут мурашки.

Дом огромный: два крыла, северное и южное, и, очевидно, центральная часть. Сзади обнаруживаем огромный бассейн с чертовым водопадом, встроенным в ландшафт. Ничто так не кричит о деньгах, как трата огромных объёмов воды посреди пустыни.

— Камера у задней двери, — замечает Уиллоу.

— А как насчёт боковой двери гаража? — спрашиваю я, прокрадываясь сквозь тени. Мы двигаемся бесшумно, что само по себе достижение, учитывая гравий под ногами. Губы растягиваются в дьявольской усмешке, когда дверь попадает в поле зрения, и на ней нет камеры.

— Вот наш вход, — говорит Уиллоу, и, чёрт возьми, я люблю её ещё сильнее, когда её улыбка оказывается ещё более коварной, чем моя. — Он там один. Ни детей, ни близких. Судя по окнам, гараж, похоже, ведёт в подсобное помещение рядом со столовой.

— Значит, проникаем внутрь, вырубаем его и тащим к тебе в салон, — говорю я, отмечая расположение окон и запоминая планировку дома. — Кинжалы наточены?

— Всегда, — отвечает она с заговорщической улыбкой. — Ты всегда так спокоен, когда речь идёт о насилии.

— Я называю это сосредоточенностью, — не могу удержаться от поддразнивания. — К тому же ты делаешь меня храбрым. Или глупым. Одно из двух.

Она с усмешкой толкает меня в плечо.

— В любом случае не вздумай умирать. Только не сегодня. Я ещё не готова стать вдовой.

Хотя стать причиной её вдовства — последнее, чего я хочу, сама мысль о том, что «вдова» подразумевает «жена», заставляет всё моё тело трепетать. Но вместо того чтобы подшутить над этим, я решаю быть откровенным:

— Я никуда не денусь без тебя.

Мы находим укромное место в кустах, откуда открывается небольшой обзор, и устраиваемся там. Особняк светится, словно зверь, укрощённый лишь электричеством.

Мы наблюдаем. Перешёптываемся. Ждём. Сегодня мы ничего не будем предпринимать — это мы уже не раз повторили друг другу, вслух, ещё в машине, словно заклинание: лезть наобум — верный способ погибнуть или исчезнуть. Сегодня только разведка. Найти слабые места, обойти периметр, просчитать каждый шаг. Сегодня мы выясним, где он спит, где ест и где чувствует себя неуязвимым.

Я ощущаю, как что-то касается моих волос — лёгкое, едва заметное движение.

На полсекунды думаю: «Лист. Просто лист».

Но потом оно, чёрт возьми, шевелится.

Осознанное, дьявольское, отвратительное восьминогое ползание по моим волосам.

И буквально через секунду я замечаю его краем глаза: волосатая лапа, толстая и подрагивающая, прямо у моего виска.

Тарантул. Тот самый кошмар, из-за которого люди потом годами ходят к психотерапевту.

Из меня вырывается звук, которого я никогда прежде не издавал — будто скрипучий воздушный шарик встретился с умирающим вороном. Крик вырывается раньше, чем сердце успевает забиться чаще.

Это выходит громко.

Слишком громко.

Уиллоу с такой силой зажимает мне рот ладонью, что я поражён, как это она мне зубы не выбила.

— Лаки! — шипит она. — Замолчи!

А потом доказывает, что на самом деле меня ненавидит. По-настоящему ненавидит и желает мне смерти. Второй рукой она хлопает меня по лицу, в этот момент раздвижная дверь со скрипом открывается, и Феникс выходит на террасу, вглядываясь в темноту. А Уиллоу прижимает тарантула прямо к моему чёртовому лицу.

Паук зажат между её ладонью и моей щекой, и я чувствую, как каждая его лапка будто отплясывает чечётку на моей коже.

Вот это… вот это ад. Самый настоящий ад.

Мой мозг словно бьётся в конвульсиях: «Не двигайся. Не кричи. Не умирай. Убери эту чёртову тварь с лица и раздави её в лепёшку!»

Феникс всё ещё осматривается. Вглядывается в темноту, но фонарика с собой у него нет. Опирается только на свет садовых светильников вокруг бассейна, а они до нас и близко не достают.

Я потею так, будто пробежал марафон по сауне, полной пчёл. Паук снова дёргается. Я сейчас умру. Вот он, мой конец. Сейнт Шейд, покровитель тех, кто теряет самообладание молча. Но всё что угодно, лишь бы не подставить свою девушку.

Спустя, кажется, 8 436 лет Феникс наконец-то уходит обратно в дом. Дверь закрывается.

Уиллоу выжидает паузу, которая тянется ещё 256 лет, а затем резко отдёргивает руку, и тарантул летит в кусты.

Я валюсь на землю, хватая ртом воздух, будто только что боролся за жизнь.

— Уиллоу, ты… — впервые в жизни я бросаю убийственный взгляд на женщину, которую люблю. — Тарантул. Ебучий тарантул. У меня на лице! — шепчу я истерично, словно перепуганная девчонка. — Я видел своих предков!

Уиллоу ухмыляется так безумно, как я ещё никогда не видел.

— Всё в порядке. Тарантулы обычно не ядовиты для людей.

— У меня были лапы на лице, Уиллоу! — я в ужасе таращу глаза.

— И ты закричал всего один раз, — шепчет она, беря меня за подбородок и слегка встряхивая. — Ты был таким храбрым.

Я, наверное, в двух секундах от слёз или приступа тошноты, но мы оба резко выпрямляемся, когда из гаража доносится звук открывающейся двери. Мгновение спустя дверь гаража со стоном поднимается. Мы замираем, вжимаясь в зелень кустов и гравий. Свет из гаража отбрасывает на подъездную дорожку яркий прямоугольник. Из него выходит фигура и останавливается — телефон прижат к уху.

Голос Феникса звучит гладко, бархатисто. Мне так и хочется впечатать в эту бархатность свои кулаки.

— Да, сегодня тебе с этим не справиться в одиночку, Белла. Да, у меня есть кое-что на примете, что может помочь. Я могу провести частный сеанс, — говорит он тихо, вкрадчиво. — Только ты. Больше никого. Ты получишь всё моё внимание. Встретимся в Институте через двадцать минут?

Белла, видимо, соглашается, он удовлетворённо хмыкает и продолжает слушать.

Кулак Уиллоу сжимается на моём рукаве, и в тот же миг тарантул забыт. Ей не нужно ничего шептать, мы оба понимаем, что значит «частный сеанс», когда это говорит Феникс.

Он тихо смеётся в трубку, от этого смеха у меня по коже бегут мурашки.

— После того, как я закончу, ты почувствуешь себя гораздо лучше, обещаю. Скоро увидимся.

Слово «обещаю» звучит как ложь, отдающая запахом лосьона после бритья.

Спустя несколько мгновений «Порше» выезжает задним ходом, шины едва слышно шуршат по камню, фары мигают, и машина скользит вниз по подъездной дорожке. Из салона Феникс нажимает кнопку: дверь гаража плавно закрывается с тихим, окончательным звуком. Ночь вновь поглощает прямоугольник света, и нас снова окутывает тень.

— Блять, — шипит Уиллоу, поднимаясь и решительно шагая обратно к машине. Она старается не попасть в поле зрения камеры, но кажется, что ей плевать. — Он едет обратно в клинику, посреди чёртовой ночи, — рычит она.

Я торопливо догоняю её, на ходу проводя рукой по волосам и плечам, проверяю, нет ли каких-нибудь неожиданных «пассажиров».

— Он едет туда к женщине. Один на один, — резко бросает Уиллоу, когда мы запрыгиваем в машину и захлопываем двери. — Он собирается сделать с ней то же, что сделал с Джулс.

Во рту появляется противный металлический привкус.

— Тогда едем за ним, — говорю я. Руки твёрдо ложатся на руль, внутри уже щёлкает переключатель — теперь мы точно не остановимся.

Следить за ним почти не придётся. Мы и так знаем, куда направляется Феникс. И где находится Институт тоже знаем. Нужно просто успеть добраться туда вовремя. Мы не можем просто забыть, что он пообещал по телефону. Мы оба понимаем, что женщине опасно оставаться с ним наедине.

Сейчас клиника выглядит не так, как обычно, тот самый фальшивый мягкий свет, которым она заманивает клиентов, погас. Окна тёмные, в вестибюле ни огонька. Только два охранных фонаря тускло светят у входа. Мы подъезжаем как раз в тот момент, когда Феникс выходит из машины и идёт к дверям с ключами в руке.

— Она ещё не приехала, — замечает Уиллоу, оглядываясь. У дверей никого, на парковке других машин нет. — Подождём снаружи и перехватим её до того, как она войдёт.

— Согласен, — киваю я.

Через три минуты на парковку заезжает машина — скромный седан, из тех, что берут для поездок на работу, без изысков, зато практичный. Женщина, которая выходит из неё, выглядит измученной, глаза пустые, плечи опущены. Она поплотнее запахивает куртку и направляется к двери.

Уиллоу срывается с места раньше, чем я успеваю вдохнуть. Я выскакиваю из машины следом. Уиллоу не подкрадывается и не ухмыляется, она просто встаёт перед женщиной с тем самым ледяным спокойствием, с каким обычно разбирается с самыми неприятными делами.

— Белла, — говорит она тихо, но без тени сочувствия. — Не заходи туда. Всё совсем не так, как тебе кажется.

Женщина вздрагивает и моргает, явно растерявшись. Уиллоу двигается бесшумно, словно чёрная кошка в тени, кажется, она возникла буквально из ниоткуда.

— Что вы имеете в виду? Кто… кто вы? Откуда знаете моё имя? — спрашивает женщина.

Выражение лица Уиллоу серьёзное, почти мрачное.

— Он не собирается тебе помогать. Если хорошенько подумать о том, что происходит прямо сейчас, ты всё поймёшь. Ни один настоящий врач не станет звать на встречу посреди ночи и в одиночку, — говорит она. В её голосе одновременно мягкость и твёрдость, как лезвие в бархатных ножнах.

Я выхожу из тени, чтобы добавить ещё один голос, взглянуть под другим углом:

— Подумай сама. Здесь больше никого нет. Сейчас глубокая ночь, а он позвал тебя прийти одной? Поверь, даже если ты терпеть не можешь больницы, там ты будешь в куда большей безопасности, чем здесь, — говорю я ровным, почти деловым тоном. Если звучать логично, а не злобно или мстительно, больше шансов, что она меня услышит. — Этому человеку нельзя доверять.

На лице женщины отражается не столько злость, сколько боль.

— Все так говорят про Феникса, — шепчет она. — Он помог моей сестре. Ей стало лучше… — она с трудом сглатывает, будто пересказывает чью-то чужую историю о чуде. — Он её спас.

Именно на этой фразе Феникс и строит свою жизнь — чудо, повторенное столько раз, что начинает казаться откровением. Меня бесит, что это порой срабатывает.

Женщина снова приходит в движение и решительно шагает в дверь. Что-то в Уиллоу мгновенно меняется — терпение сменяется чем-то звериным. Она заходит в клинику следом за женщиной, и страх сжимает мне горло.

Я знаю, что происходит в этом здании. Знаю, что Феникс планирует сделать сегодня ночью, а женщина, которую я люблю, только что вошла в его логово.

Бросаюсь за ними. В приёмной пахнет эвкалиптом и цитрусом, где-то тихо работает диффузор, время от времени издавая едва слышные звуки. Всё здесь пропитано наигранной заботой, и от этого у меня мурашки по коже.

— Он уже так делал, — выпаливает Уиллоу, хватаясь за любую фразу, которая могла бы вернуть эту женщину в реальность и показать опасность, в которую та вот-вот окунётся. — С моей лучшей подругой. Он пообещал личный сеанс исцеления, а потом заявил, что единственный способ — это оргазмическое освобождение. Сказал, что его чёртово семя может принести облегчение.

Слова Уиллоу становятся всё более отчаянными с каждым шагом, чем дальше уходит женщина, тем громче звучит её голос.

Чёрт.

— Что? — в голосе женщины звучат отвращение и замешательство. Наконец-то она замирает на месте. — Это не… это…

Но договорить она не успевает, в глубине коридора открывается дверь, и оттуда появляется фигура.

Проклятье.

— Что за хрень тут творится? — голос Феникса разносится по тёмному помещению. Его шаги отдаются эхом, пока он идёт к нам.

Мои руки сжимаются в кулаки. Взгляд мечется по вестибюлю в поисках чего-нибудь, что сойдёт за оружие. Вот оно: статуя женщины, воздевшая руки к небу. Достаточно тяжёлая, чтобы огреть им Феникса. Или, может, придушить его завязками от штор. А если совсем припрёт — у меня есть собственные руки. Я на два дюйма выше Феникса Марроу и, наверное, на тридцать фунтов тяжелее.

— Уиллоу, мать её, Вейл, — с издёвкой произносит Феникс, выходя в тусклый свет вестибюля.

Ублюдок уже без рубашки. И это не случайная небрежность, не «духовная» простота гуру, это сделано нарочно, чистый сексуальный спектакль. Обнажённая грудь — инструмент, чтобы сбить жертву с толку.

Отвратительно.

— Ты всё продолжаешь быть занозой в моём боку, — говорит он. Его напускная сдержанность исчезла, фальшивая безмятежность, которой он продавал свои терапии и добавки, уступила место холодному презрению. Теперь он видит Уиллоу такую, какая она есть: охотницу, которая всегда ловит свою добычу. — И ты привела своего шпиона. Могла бы выбрать кого-нибудь менее приметного. Он не из тех клиентов, которым я обычно помогаю.

— Помогаешь, — цежу я сквозь насмешку, и слово звучит как издевательство. — Ты многим своим клиентам помогаешь без рубашки, намазавшись маслом?

Женщина переводит взгляд с Феникса на меня. Я буквально вижу, как крутятся шестерёнки в её голове: мысль «а вдруг это и правда моё исцеление» борется с чем-то ещё. Она почти готова поверить, что вид обнажённого тела — часть обещанного чуда. Этот человек впечатляюще промыл мозги своим последователям — он сам стал этим чудом.

Но я вижу, как в её глазах расцветает сомнение.

Какой целитель ждёт тебя без рубашки?

— Ты понимаешь, что здесь что-то не так, — тихо говорит Уиллоу женщине. В её голосе и мольба, и предупреждение. — Просто развернись и уйди, пока ещё можешь.

Женщина бросает взгляд на Уиллоу, и мне ненавистно то, что в её глазах всё ещё читается неуверенность. «Поверь ей!» — хочется закричать мне, но это не поможет ей почувствовать себя увереннее.

Феникс делает шаг вперёд, все его движения спокойны и выверены.

— Белла, ты не знаешь этих людей. Они всё время пытаются помешать тому, что мы делаем в клинике, — он уже в трёх шагах от Беллы. Чёрт, я чувствую себя так, будто наблюдаю, как кобра готовится напасть на оленёнка со сломанной ногой. — Уиллоу, и кто бы ты ни был, — его взгляд упирается в меня, — я вынужден попросить вас уйти. Вы мастерски устраиваете драмы, но исцелять не умеете.

Голос Уиллоу холоден как лёд:

— Ты не исцеляешь, Феникс. Ты берёшь.

Он смеётся, звук резкий, словно звон осколков.

— Как поэтично. Кто-то решил сыграть в судью прямо у моего порога, — он подходит ближе к Белле, едва касается её пальцев — так священник склоняется, чтобы благословить. — Пройди в комнату. Закрой дверь. Я сейчас подойду.

Она на грани. Прямо сейчас она не знает, кому верить.

Но тут Феникс делает движение, которое запускает адскую цепную реакцию.

Он кладёт руку на спину Беллы — высоко, почти у шеи. Я это вижу, а Уиллоу стоит ещё ближе, так что, конечно, замечает, как хватка Феникса становится властной. Слишком жёсткой. Слишком нарочитой.

Я успеваю бросить один взгляд на Уиллоу прежде чем всё летит в тартарары. Её глаза сужаются, фокусируясь на руке Феникса. Челюсть напрягается. На мгновение её взгляд скользит по помещению, она оценивает обстановку.

Она выбирает книгу. Толстую, увесистую — на обложке улыбается Феникс.

Хватает её и с размаху бьёт Феникса по затылку.

— Не смей её трогать, чёрт возьми! — рычит Уиллоу.

Всё происходит в одно мгновение, испуганный, болезненный вскрик Феникса; крик Беллы, которая вырывается из их хватки; Феникс резко оборачивается к Уиллоу.

Его лицо меняется в один миг, будто щёлкнули выключателем. Шоумен исчез; перед нами холодный, как сталь, человек, готовый к насилию. Я понимаю, что сейчас произойдёт, но я слишком далеко, чтобы это остановить. Ноги уже бегут, но я всё равно вижу, как это случается.

Феникс хватает Уиллоу за ворот рубашки и с силой впечатывает в стену. В тишине комнаты раздается резкий, болезненный треск — это гипсокартон не выдерживает удара.

Мир замирает.

А потом во мне всё взрывается.

Я не помню, как пересекаю комнату. В один миг она прижата к стене, в следующий — я уже набрасываюсь на него. Плечо врезается в его рёбра, отбрасывая его назад, прямо в шкаф. Разбивается стекло. Бутылки с добавками разлетаются во все стороны.

Белла срывается с места, теперь она наконец видит опасность, которая её окружала. Разворачивается и выбегает через те самые двери, в которые так наивно вошла.

Феникс шатается, глаза его широко раскрыты, но он поднимает кулаки, будто у него есть хоть какой-то шанс. Я выше, тяжелее и настолько взбешён, что чувствую себя практически неуязвимым. Бью первым — чёткий удар в челюсть, голова откидывается в сторону, капли крови разлетаются по полированному полу.

— Я тебя уничтожу за то, что ты к ней прикоснулся, — рычу я, делая шаг вперёд.

Он бросается в сторону — неуклюжий, отчаянный манёвр. Я блокирую, выворачиваю руку, вбиваю локоть в его живот. Он сгибается с хрипом, пытается подсечь мне ногу. Я отбрасываю его пинком, он влетает в стену, гипсокартон трескается.

Годы сдержанности сгорают за секунды. Десять лет притворства, будто я нормальный, будто я цивилизованный, — всё это исчезает. И чертовски приятно снова выпустить зверя на волю.

В голове эхом отдаётся голос моего отца: «Если не можешь запугать человека, сломай его».

Так я и поступаю.

Он снова бросается на меня, на этот раз быстрее. Я позволяю ему приблизиться, затем резко разворачиваюсь, хватаю его за затылок и с силой впечатываю лицом в стойку. Он издаёт сдавленный звук, руками судорожно пытается удержать равновесие.

Где-то позади я слышу голос Уиллоу, но остановиться уже не могу. Кровь кипит, перед глазами всё краснеет, я вспоминаю, как он толкнул её в стену.

Феникс замахивается локтем назад, но лишь слегка задевает меня по щеке. Я почти не чувствую удара. Хватаю его и швыряю на пол.

Его голова ударяется о плитку.

— Лаки! — доносится голос Уиллоу, но из-за зашкаливающего уровня адреналина мои уши будто не связаны с мозгом.

— Вот, что ты делаешь с женщинами, да? — мой голос звучит как смертельный шёпот. Пальцы сжимают горло Феникса. Он вцепляется в меня руками. — Ты лишаешь их воздуха. Ты заставляешь их чувствовать себя ничтожными.

Он хрипит. Пульс бьётся так сильно, что перед глазами всё дрожит. Я наклоняюсь ближе, усиливая давление на горло, моё лицо в нескольких сантиметрах от его.

— Каково это, когда кто-то посильнее решает, что с тобой покончено?

Но мир — не вакуум.

Синее и красное взрываются в окнах клиники, и всего через две секунды в вестибюле раздаются шаги.

Вот чёрт.

Вот чёрт.

Снова смотрю на Феникса, в голове у меня полный хаос. Я собираюсь убить этого человека. Точнее, я очень, очень хочу его убить. Но, чёрт возьми, тут полиция.

Я замираю. Феникс замирает. И все мы втроём наблюдаем, как в помещение входят двое полицейских, руки каждого лежат на кобуре, пальцы наготове.

— Представьтесь! — резко бросает высокий полицейский. Брови сдвинуты, он смотрит так, будто приставил пистолет к моему лбу.

Я нависаю над Фениксом, колено вжато ему в грудь. Руки Феникса вцепились в мою рубашку. Уиллоу стоит чуть в стороне, в руках у неё те самые завязки от штор, которые я присмотрел как потенциальное орудие удушения. Повсюду осколки стекла и кровь.

Выглядим мы все настолько виновато, насколько это вообще возможно.

— Я — Феникс Марроу, — произносит мужчина. Я отпускаю его, и он торопливо поднимается на ноги. Похоже на то, когда я надеваю маску Сейнт Шейда — настолько легко Феникс переключается. Он делает шаг к полицейскому, протягивает руку: — Это моя клиника.

— Я вас знаю, — говорит второй офицер, и мне противно, что в его голосе проскальзывает нотка восхищения. — Вы тот самый, кого я постоянно вижу в сети.

Феникс одаривает его ослепительной, почти преступно яркой улыбкой и пожимает руку.

— Да, это я. Чем могу помочь вам?

Более высокий из двоих полицейских не выглядит столь очарованным.

— Ваша система безопасности сработала. Когда не получили ответа, нас направили сюда. Похоже, тут какие-то проблемы, — он переводит взгляд на меня и Уиллоу, мы всё ещё стоим тут, будто и не собирались только что прикончить этого мерзавца.

— Нет, — отвечает Феникс. — Никаких проблем. Просто недоразумение. Моя племянница и её парень как раз собирались уходить.

— Хотите, мы их проводим, мистер Марроу? — спрашивает невысокий, явно податливый полицейский.

— Будьте добры, — говорит Феникс с намёком на удовлетворённую улыбку. — Мне нужно всё закрыть. Ночь выдалась неожиданной.

Ещё какой неожиданной, чёрт возьми.

— Спокойной ночи, мистер Марроу, — бросает полицейский и жестом подзывает нас с Уиллоу.

Сердце у меня колотится со скоростью тысяча миль в минуту, когда я беру Уиллоу за руку и делаю шаг вперёд.

Я буквально за тридцать секунд до этого был готов сломать Фениксу шею. До восемнадцати лет моя криминальная история занимала две полные страницы. А Уиллоу… Уиллоу — полноценный серийный убийца, на счету которого, я даже не знаю, сколько смертей.

И вот мы выходим из дверей в сопровождении пары полицейских.

Прежде чем нас выводят наружу, я бросаю один взгляд через плечо. Феникс наблюдает за нашим уходом, и в его взгляде нет просто самодовольства. Самодовольство — слишком слабое слово. Это какое-то холодное, терпеливое обещание. Словно человек, который смотрит на шахматную доску и знает, что потеря пешки лишь подготовит почву для последующего мата.

Мы выходим в ночь, в ослепительный свет мигающих синих и красных огней. Беллы уже давно нет. И хорошо. Может, она была наивна, но она не заслуживала попасть в лапы закона.

— Вам, пожалуй, стоит убраться отсюда, пока мистер Марроу не передумал и не заявил на вас, — говорит высокий полицейский. Он смотрит на нас так, будто точно знает: это было больше, чем недоразумение. Взгляд у него такой, будто ему очень хочется надеть на нас наручники и отвезти в участок.

Прекрасная была бы ночка.

— Да, сэр, — отвечаю я, не нарываясь, не испытывая судьбу. Слегка усиливаю хватку на руке Уиллоу, когда мы поворачиваемся и идём к машине туда, где я её припарковал. Уиллоу дышит так тяжело, что я отчётливо слышу каждый вдох. У меня дрожат руки.

Мы даже не успеваем дойти до машины, как мигалки гаснут, и мы слышим, как патрульная машина трогается с места и уезжает в противоположном направлении.

Молча залезаем в машину. Двигатель заводится ровно, будто бьётся сердце.

— Чёрт возьми… — выдыхаю я. Всё тело дрожит, меня разрывают противоречивые эмоции, бушующие в организме. Адреналин. Облегчение. Ярость. Страх за Уиллоу. Всё обрушивается на меня, словно товарный поезд.

— Как, сука, ему всё время удаётся ускользать у меня из-под носа? — рычит Уиллоу. Я поворачиваюсь к ней. Она — воплощение холодной, собранной, смертоносной ярости. — Каждый раз. Каждый ебучий раз.

— Ты в порядке? — наконец выдавливаю я. Инстинктивно протягиваю руку, провожу пальцами по её скуле, затем к затылку.

— Я в норме, — резко отвечает она. — А ты?

— В норме, — эхом повторяю я.

Она слегка улыбается.

— Ты такой сексуальный, когда сходишь с ума.

Из моей груди вырывается смех. Я не был готов к такой реплике.

— Ты совсем с катушек слетела, знаешь об этом, Кошечка? Я только что чуть не убил человека. Нас должны были арестовать. И ты возбуждена?

Она снова слегка улыбается и пожимает плечами.

Я смеюсь и одновременно ругаюсь, качая головой.

— Чокнутая, — говорю я, притягиваю её к себе и целую так, будто это последнее, что я сделаю в жизни.

Наконец, я слизываю вкус её губ с собственных и проверяю зеркало заднего вида, прежде чем включить передачу. Моя рука по-прежнему крепко держит руку Уиллоу.

Пока я веду машину, Уиллоу бормочет что-то себе под нос, строит планы, как в следующий раз доберётся до Феникса, как будет наслаждаться моментом, когда задушит его. Но мой разум застыл на одном: я снова и снова слышу звук удара головы Уиллоу о стену. Вижу взгляд Феникса, когда он на неё набросился. Вспоминаю ту разрушительную ярость, которая вспыхнула во мне в одно мгновение.

Дни Феникса сочтены. И теперь я уже не уверен, что смогу позволить Уиллоу самой расправиться с ним.

После того, как я увидел, что он тронул Уиллоу, мне самому очень хочется это сделать.

Раньше я причинял людям боль. Выполнял приказы своей семьи. Воровал, вламывался в дома, подбрасывал улики, прикрывал спину босса мафии. Но я никогда раньше никого не убивал.

Но сегодня я бы это сделал и после этого спал бы как младенец.

Когда мы наконец заходим в пентхаус, должно бы наступить облегчение. Ощущение передышки. Мы в безопасности. Мы дома. Но адреналин всё ещё горит в крови.

Уиллоу проходит через комнату к кухне, будто это просто очередной вечер понедельника. Достаёт из кармана телефон и зажимает кнопку, чтобы включить его.

Она едва успевает убрать его обратно в задний карман, как тот взрывается шквалом сигналов, вибраций и писков — словно игровой автомат, попавший в ураган.

— Что за хрень? — выдыхает она, снова достаёт телефон и смотрит на экран. С каждой секундой сигналы и вибрации становятся всё чаще.

Она что-то нажимает. Я слышу музыку, это какой-то звук, который уже неделю крутится в трендах.

Но меня парализует вид лица Уиллоу — оно становится мертвенно-бледным.

— Лаки… — произносит она голосом, в котором одновременно звучат ужас и какой-то потусторонний страх.

Я преодолеваю расстояние за какие-то полторы секунды. Заглядываю в экран её телефона через плечо, и ощущение такое, будто земля уходит из-под ног.

Это мы.

Возле театра. Её руки обвивают мою шею, моя голова склонена к ней. Поцелуй, который вернул меня к реальности, который вдруг сделал весь чёртов мир осмысленным, — застывший, пойманный объективом чужой камеры. Моя маска снята. Волосы сияют, словно проклятый нимб. Слава богу, я стою спиной к камере, виден лишь намёк на профиль. Но лицо Уиллоу чёткое.

— Блять, — слово вырывается, будто выстрел в тишине пентхауса.

В горле пересыхает. Я клялся. Клялся, что никогда не допущу такого, что унесу свою личность в могилу. Я построил целую жизнь из дыма и зеркал, лишь бы сохранить её для себя. А теперь… теперь мой профиль, моё телосложение, мои проклятые светлые волосы — всё это разложено напоказ для всего интернета, для всех сетевых сыщиков, готовых разобрать меня по косточкам.

— Это завирусилось, Лаки, — говорит Уиллоу, открывая профиль, отметивший её. — У видео уже два миллиона просмотров, а выложили его всего два часа назад. — Пиздец как завирусилось, — она открывает другой пост. Восемьсот тысяч просмотров. Ещё один на шестьдесят тысяч. Следующий на триста тысяч.

И прошло всего чёртовых два часа.

В комментариях, разумеется, сходят с ума:

«У СЕЙНТ ШЕЙДА ЕСТЬ ДЕВУШКА???»

«О БОЖЕ, ЭТО ЖЕ @VALETAROT!!»

«НЕ УДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ОНА ЗАКРЫЛА СЕРИЮ ПРО ШЕЙДА — ОНА С НИМ ТРАХАЕТСЯ! ЗАВИДУЮ!»

«СШ — БЛОНДИН???»

— Уиллоу, — произношу я, чувствуя, как внутри всё обрывается.

Она тяжело сглатывает, прокручивая этот хаос. Её собственное лицо повсюду: скриншоты, увеличенные фрагменты, разобранные на части. Комментарии бешеные, жадные, некоторые — откровенно мерзкие. Её почтовый ящик взрывается от сообщений незнакомцев, требующих ответов.

— Они уже знают меня, — шепчет она в ужасе. Её голубые глаза поднимаются, встречаясь с моими. — Лаки, сколько времени пройдёт, прежде чем кто-то выяснит твоё имя?

Настоящий вопрос повисает в воздухе, так и оставшись невысказанным. Сколько времени пройдёт, прежде чем моя семья поймёт, что я на самом деле не мёртв?