Уиллоу

Две недели. Две недели почти нормальной жизни. Теперь «нормально» — это чаще спать в постели Лаки, чем где-либо ещё, просыпаться, спутавшись в его объятиях, и получать от него пошлые сообщения, пока я пытаюсь работать. Прошло две недели с тех пор, как Лаки познакомился с моими сёстрами. С тех пор, как Айрис проверяла его рвотный рефлекс своим травяным рагу, а Опал знакомила его с бабушкой.

А Лаки не сбежал. Он лишь притянул меня ещё ближе. Он рядом каждую секунду каждого дня.

За исключением тех моментов, когда мы работаем.

В перерывах между раскладами таро, в перерывах между записью видео для ТикТока я корректирую свой личный проект.

Феникс Марроу всё ещё на свободе. Он всё ещё дышит. Всё ещё калечит жизни женщин — больных, отчаявшихся, тех, кому он промыл мозги, заставив поверить, будто он сам Христос. Эта преданность вызывает у меня тошноту.

Но наконец меня осеняет идея.

Я не могла подобраться к Фениксу, потому что его всегда окружают последователи или охранники. Но он не может быть с ними круглосуточно. Должны быть моменты, когда он остаётся один. Мне просто нужно собрать воедино детали его жизни.

Поэтому я настраиваю его преданных последователей против него самого. Они фанатично преданы ему, неумолимы. Они относятся к Фениксу как к любимой знаменитости. И это упрощает мою задачу.

Фотографии. Эти приверженцы обожают выкладывать снимки с Фениксом. Всё, что мне нужно сделать, — ввести его имя в поиск по картинкам в «Гугл» и начать изучать.

Я составляю карту и хронологию. Таблица получается дьявольски подробной: столбцы с датой, временем, местоположением, тегами и подписями к фото. Цветные метки на сетке изображений, скриншоты, увеличенные фрагменты, заметки на полях — мои каракули, выведенные тесным почерком. Я сопоставляю ракурсы, пока закономерность не начинает читаться как признание.

По утрам в понедельник он неизменно берёт латте на миндальном молоке в кофейне с кирпичными стенами и бариста по имени Тео. По средам он снова там же — за тем же столиком у окна, с тем же пятном корицы на ободке чашки. По пятницам в полдень он бывает в дорогом органическом магазине, покупает брюкву и йогурты с пробиотиками в многоразовой сумке. Но вот сюрприз: Феникс Марроу раз в чёртов месяц посещает элитный кабинет обычного врача. Вот тебе и «тело всегда исцеляет себя». Он может вещать это с трибуны, но, похоже, сам не следует собственным проповедям.

Люди выкладывают самые банальные и скучные вещи — и тем самым становятся лучшими свидетелями. Поклонница делает селфи у тренажёра, а Феникс мелькает размытым пятном в зеркале; я обрезаю фото, пока его лицо не заполняет весь кадр, усиливаю резкость, пока пиксели не «выдают» его. Другой последователь отмечает его в посте: «@phoenixglow, ты спас меня», — а геотег выдаёт мне адрес смузи-бара в двух кварталах от его любимого продуктового магазина. Размытое видео с публичного выступления показывает затылок Феникса, освещённый той же странной люстрой отеля, которую я видела на другом снимке.

Единственное, чего я так и не нашла, — это что-то постоянное, что указывало бы на его дом: ни повторяющихся вечерних снимков дверного проема, ни селфи «выхожу из дома». Он тщательно оберегает свою приватность. И тот факт, что никто из подписчиков ни разу не видел, как он выходит из дома, шокирует.

Но самая чёткая закономерность связана с тренажёрным залом. Он посещает его три-четыре раза в неделю рано утром, ещё до рассвета. Обычно он уезжает к девяти, и самое приятное в его фитнес-рутине то, что он всегда ездит сам — на своём «Порше», выезжая с третьего уровня пристроенного паркинга.

Поэтому в понедельник в восемь утра я решаю просто проверить. Проверить, права ли я. Проверить, есть ли реальная возможность. Проверить, смогу ли я создать брешь, чтобы подобраться к неприкасаемому Фениксу Марроу.

Если я хочу застать его одного, без охраны, паркинг — мой лучший шанс.

Я паркую свой пикап неподалёку, в таком месте, которое никто и не подумает дважды рассмотреть. Натягиваю кепку пониже и захожу в паркинг так, будто мне здесь самое место. Мои ботинки ступают бесшумно, даже в бетонной пещере. Направляюсь на третий этаж — туда, где он всегда оставляет машину. И точно, вот его «Порше». Я прячусь за колонной, такой, откуда виден лифт.

Пять минут. Я не собираюсь торчать всё утро в этом паркинге. Поэтому даю себе всего пять минут до того момента, когда Феникс должен выйти из лифта после тренировки. Это проверка: мне нужно понять, насколько чётко он придерживается распорядка дня.

И словно благословение самой Фемиды — ровно в назначенный момент двери лифта разъезжаются, и наружу выходит сам мерзавец.

Он один. Спортивная сумка перекинута через плечо. На лбу блестит пот. В ушах — наушники, взгляд устремлён в пол, пока он идёт к машине.

В этот момент движение воздуха чуть меняется, и тихий шелест заставляет меня опустить взгляд к земле у своих ног. Там я нахожу смятый пластиковый пакет. Толстый, из тех, что предназначены для многократного использования, не какой-нибудь ультратонкий, рвущийся от малейшего прикосновения.

Это похоже на судьбу.

Пульс бьёт так сильно, что отдаётся в зубах. Это не мой обычный план, не подготовка, не ритуал. Если я убью его сейчас, придётся грузить тело в багажник его же машины, угонять её — и рисковать попасться за рулём его авто.

Убить его сейчас — значит действовать небрежно. Опрометчиво. А эти два слова как раз и приводят убийц за решётку на всю жизнь.

Но когда ещё мне выпадет такой шанс? Он прямо здесь, чёрт возьми, а пакет ждёт меня, словно мы заранее всё спланировали.

Чёрт с ним.

Я хватаю пакет — пластик хрустит, словно боевой клич (слава Гере, Феникс в наушниках). Прилив адреналина обжигает вены, я крадусь за ним. Он подходит к своему «Порше», в руке — ключи. Я прокручиваю план в голове, как сценарий: нужно действовать быстро. Набросить пакет ему на голову, прежде чем он успеет среагировать. Он будет сопротивляться — значит, нужно держать крепко и делать всё, чтобы не ослабить хватку. В конце концов его ноги подкосятся. Воздух закончится, и я смогу прошептать ему на ухо, что справедливость наконец его настигла.

Бесшумно пересекаю паркинг, пока Феникс стоит ко мне спиной. Я быстра. Эффективна. Он ни о чём не подозревает, когда я подкрадываюсь сзади. Подбираюсь достаточно близко, чтобы разглядеть, как дёргается мышца на его челюсти. Я достаточно близко, что улавливаю запах соли после тренировки, исходящий от него. Поднимаю пакет…

И тут, чёрт возьми, на улице внизу срабатывает автомобильная сигнализация.

Мне некуда деться — Феникс инстинктивно оборачивается, ища источник шума.

О, чёрт…

Выражение в глазах Феникса мгновенно меняется, когда он поворачивается и видит меня с пакетом, занесённым над его головой: замешательство тут же сменяется инстинктом выживания.

В мгновение ока он резко разворачивается, его рука молниеносно выбрасывается вперёд — пальцы впиваются мне в горло. Моя спина с грохотом впечатывается в борт грузовика через два парковочных места от нас, удар отдаётся в рёбрах. Пластиковый пакет выскальзывает из руки и опускается на пол, словно неудачная шутка.

Феникс нависает надо мной. Хватка у него крепкая, но не удушающая — пока. В глазах вспыхивает узнавание, а затем паническая ярость сменяется наслаждением: в них появляется тот самодовольный блеск хищника, который только что поймал охотника.

Я подавляю инстинктивное желание вцепиться в его руку. У меня в ботинке спрятан кинжал, но это будет слишком грязно.

Чёрт…

— Уиллоу Вейл, — произносит Феникс моё имя так, будто пробует его на вкус. — Кто бы мог подумать, что ты не просто воин клавиатуры? Я не думал, что ты готова запачкать руки. И каков же был твой план?

Пульс грохочет у меня в ушах, но я не отвожу взгляда. Если он хочет увидеть страх — ему придётся буквально выдавить его из меня.

— Ты наконец вышел из своего храма без хора, который поёт тебе хвалу, — рычу я. — Решила посмотреть, из чего ты на самом деле сделан.

Он ядовито ухмыляется. Его пальцы чуть сжимаются, и в глазах вспыхивают искры.

— Думаешь, ты умная? Эти твои комментарии под моими видео? Как мило. Почти трагично. Я всё гадал, чего ты хочешь, а теперь ты раскрыла карты.

— Ты удивишься, что я на самом деле для тебя приготовила, — отвечаю я с самой злобной улыбкой.

Это его сбивает с толку. И сразу становится ясно, что он за человек. Я отчётливо понимаю: его мысли тут же скатываются к чему-то низменному и плотскому. Хотя я буквально держала над его головой пластиковый пакет! Он должен понимать, что я собиралась его убить, но всё равно в его голове возникает мысль о сексе.

Но уже в следующую секунду взгляд его снова становится жёстким. Пальцы на горле сжимаются чуть сильнее.

— Знаешь, сколько людей мне угрожали? — его голос звучит спокойно, как шёлк, натянутый поверх колючей проволоки. — Десятки. Сотни. Они сникают, плачут, исчезают. Но ты… — хватка становится ещё жёстче, почти издевательски ласковой. — В тебе есть огонь. Я почти восхищаюсь этим. Почти.

— Тебе стоит восхититься моему терпению, — спокойно бросаю я с лёгкой насмешкой. — Я найду свой шанс. Я всегда его нахожу.

Он на секунду замирает, обдумывая мои слова, и смысл того, что я только что сказала.

Теперь он смотрит на меня иначе.

Он наконец понимает, что я не шучу.

Феникс наклоняет голову, разглядывая меня так, будто я редкий экспонат в одной из его коллекций.

— Знаешь, что бывает с ведьмами, Уиллоу? Их сжигают. Осторожнее с пламенем, к которому ты не готова.

Я сохраняю невозмутимость, хотя внутри всё клокочет и так и подмывает сорваться в яростный крик.

— А знаешь, что бывает с лжепророками, Феникс? Они давятся собственной ложью.

За нашей спиной внезапно раздаётся звон лифта, затем звук открывающихся дверей и шаги.

Феникс бросает взгляд в сторону лифта и ослабляет хватку, его рука небрежно опускается вдоль тела. Улыбка мгновенно меняется, становится мягкой и доброжелательной. Он тихо шепчет мне:

— Веди себя прилично.

Из-за угла появляется мужчина средних лет в спортивных шортах, он возится с ключами. Феникс отступает с непринуждённым смешком. Достаточно громко, чтобы новоприбывший услышал:

— Всегда приятно встретить поклонника. Береги себя, Уиллоу.

Но я не подыгрываю. Ни улыбки, ни восхищённого взгляда, я смотрю на Феникса с холодом, которым гордилась бы сама Эльза. Мужчина бросает на нас мимолётный взгляд, но не задерживается и направляется к своему «Хаммеру» дальше по ряду.

Взгляд Феникса по-прежнему прикован ко мне — жёсткий и пронзительный, а улыбка так и не доходит до глаз.

— Ещё увидимся, — обещает он тихо, так, чтобы услышала только я.

Он садится в свой «Порше», двигатель рычит, оживая. Машина сдаёт назад, и я ловлю его взгляд. Он — хищник до мозга костей. Но я — не добыча.

Он переключает передачу, и автомобиль плавно выезжает из паркинга, задние фары оставляют красные отблески в полумраке. Мужчина, который даже не подозревает, что только что прервал, следует за Фениксом на своей машине.

Я остаюсь на месте, стою посреди парковочных мест, горло пульсирует, будто на нём всё ещё лежат его пальцы. Пульс не замедляется. Руки дрожат под тяжестью того, что едва не произошло.

Он знает меня. Это не просто его юристы велели мне остановиться. Он лично видел мои комментарии. Он уделил достаточно внимания, чтобы зайти в мой профиль, посмотреть мои видео. Он узнал меня сразу. Запомнил моё лицо. Он знал, что я занимаюсь таро.

Феникс Марроу знает меня. И я только что попыталась его убить.

Может, он не осознаёт, в какой на самом деле опасности находится. Он не может знать, скольких людей я убила с помощью обычного пакета.

Но его угрозы были серьёзны. И взгляд его был серьёзен.

Хищники узнают друг друга.

Это война.

Руки дрожат, но не только от ярости. Под кожей покалывает холодное, яркое удовлетворение.

Потому что Феникс не выиграл в этой стычке. Может, он так и подумал, ушёл, считая себя главным хищником.

Но пока его пальцы сжимали моё горло, моя свободная рука действовала уверенно. Утром я взяла с собой трекер — крошечную штучку размером с «Тик-так», безумно дорогую и безумно эффективную. Я планировала прикрепить это к его машине, если он не выйдет вовремя. Но когда он наклонился ко мне, когда усилил хватку, мои пальцы скользнули по сетке и зубчикам молнии…

Потребовалось совсем немного усилий, чтобы открыть этот карман. Трекер бесшумно скользнул внутрь.

Феникс ничего не заметил. Он убрал руку, улыбнулся, подошёл к машине и уехал.

Он ушёл, думая, что унизил меня. Ушёл, не зная, что крошечный шпион в его сумке уже начал передавать данные.

Направляясь к выходу из паркинга, я достаю телефон и открываю приложение трекера. Маленькая точка оживает на экране и движется на север, словно предвестник смерти.

К тому моменту, как я выхожу из паркинга на дневной свет, адреналин накатывает горячими волнами. Феникс может найти мой трекер. Штучка маленькая, но если он будет внимателен, сразу поймёт, что эта штуковина там лишняя. Однако, скорее всего, пройдёт около суток, прежде чем он заглянет в эту сумку снова, до следующего похода в спортзал.

Но эти сутки — моё время. За 24 часа я узнаю, куда ещё ездит Феникс Марроу. За 24 часа выясню, где он живёт. За 24 часа составлю план, продумаю его конец.

Трекер передаёт сигнал. И наконец игра началась.

Спустя полчаса у меня появляются другие дела.

Как только я вхожу в театр, я чувствую на себе взгляд Лаки. Он в воздухе, висит на полотнах, его тело переворачивается так, будто гравитация перед ним в долгу. Но в тот миг, когда он замечает меня, его лицо расплывается в этой безумной улыбке. Он плавно, спускается и приземляется на мат так, словно ждал меня весь день.

Я подхожу к сцене, улыбаясь ему в ответ.

Но он не один. Идёт репетиция, вокруг его команда, все заняты делом: настраивают оборудование, вносят правки, дают указания. Но все замирают в тот момент, когда видят, что я приближаюсь. Сразу становится ясно, что посетители во время репетиции — редкость.

— Ребята, — говорит Лаки, вытирая пот со лба краем футболки. Его зелёные глаза сверкают озорством. — Хочу вас кое с кем познакомить. Это Уиллоу. Моя девушка, — он протягивает мне руку, озорно и похотливо ухмыляясь, когда наши взгляды встречаются.

Слово «девушка» проносится по залу, как пуля.

Парень с планшетом, прижатым к груди, моргает раз, другой — будто Лаки только что объявил, что отказывается от кислорода:

— Девушка? — его голос ровный, скептический. — Ты нас не разыгрываешь?

Лаки показывает ему средний палец.

— Не в этот раз.

Другая женщина тихо присвистывает. Окидывает меня взглядом с головы до ног и ухмыляется.

— Теперь понятно, почему Кейд всё время отвлекается. Кстати, ты потрясающая. И пожалуйста, не разбивай ему сердце, он у нас такой чувствительный.

Лаки — или, для них, Кейд — громко смеётся:

— Чувствительный, как же.

— Спасибо, — говорю я женщине и краснею.

Подходит ещё один парень с бутылкой легковоспламеняющейся жидкости для сцены. Он приподнимает бровь, глядя на меня, на лице у него изумление с оттенком восхищения:

— Можете себя поздравить. В смысле, Шейд никогда не смотрит на женщин. Вообще. Мы думали, он женат на сцене. Или на самом себе.

— Никто не любит Сейнт Шейда так, как Сейнт Шейд любит Сейнт Шейда, — с ухмылкой замечает женщина.

— Она тебя подловила, — поддразниваю я Лаки. — В смысле, ты хоть раз видел свои ТикТок-видео?

— А ты хоть раз видела свои комментарии? — тут же парирует он, и его взгляд становится обжигающим.

— О, так ты и есть ТароВейл! — восклицает блондинка с фотоаппаратом. Она явно в восторге, будто видит, как интернет оживает прямо перед ней. А я лишь краснею и хочу съёжиться от стыда. Похоже, мои пылкие комментарии в адрес стоящего рядом мужчины хорошо всем известны.

— Точно так, — отвечает Лаки, глядя на меня с голодом в глазах.

Первый парень с планшетом усмехается, наблюдая за нами:

— Ну что ж. Теперь понятно, почему он так выкладывается. Я-то думал, он просто пытается произвести впечатление на меня.

Лаки ухмыляется:

— Я и сейчас пытаюсь, Марко.

Раздаётся звонкий, добродушный смех. Они подшучивают над ним, но в этом чувствуется теплота. Они и правда рады за своего артиста.

Лаки снова смотрит на меня с этой улыбкой, и на секунду весь мир сужается до капель пота, стекающих с его виска, безумной энергии в его глазах и слова, всё ещё звучащего у меня в ушах.

Девушка. За всю свою жизнь я никогда не была чьей-то девушкой. И это чертовски приятно.

Он жестом указывает на первый ряд:

— Садись. Смотри. У меня для тебя кое-что новенькое.

Моё сердце всё ещё бешено колотится, когда я сажусь. Адреналин после случившегося горит под кожей, перерастая во что-то более горячее, пока я готовлюсь наблюдать за его работой.

Усаживаюсь в мягкое кресло, но уже через тридцать секунд ноги начинают нервно подрагивать, будто я перепила кофе. Но дело не в кофеине. Всего час назад чьи-то руки сжимали моё горло. Мне угрожали смертью. Это остатки адреналина бушуют во мне. Сердце не переставало бешено биться с тех пор, как я вышла из паркинга.

А теперь передо мной — Лаки. Объект моей любимой одержимости. Мужчина, от которого кровь быстрее бежит по венам. Тот, кто зажигает во мне огонь.

Он снова взбирается на полотна — так легко, будто гравитация — это просто чья-то выдумка. Переворачивается, изгибается, цепляется за полотно одной лодыжкой и висит вниз головой — тело образует идеальную линию силы и контроля. Свет резко очерчивает его плечи, пот блестит на каждом мускуле, и на мгновение я забываю, как дышать.

Команда выкрикивает замечания, подбадривает. Одна женщина — Джуно, как я слышу от кого-то, — подначивает его:

— Поднимайся выше, трус!

Он усмехается прямо во время вращения, будто хаос — его любимое лакомство. Парень с легковоспламеняющимися жидкостями — Тоби, как я узнаю позже, — возится с какой-то конструкцией у сцены и бормочет расчёты. Босс, Марко, кричит что-то про тайминг.

Лаки питается всем этим. Каждая реплика, каждый крик подпитывают его. Он не просто выступает, он властвует. И я понимаю: вот он какой, когда не прячется и не со мной.

Сейнт Шейд — это не просто маска Лаки. Это он сам, каким мог бы быть, если бы мог выбирать свою жизнь.

И я не могу оторвать взгляд.

Раньше, когда я приходила посмотреть полноценное шоу Сейнт Шейда, я его не понимала. Но теперь — да. Теперь я знаю, кто он, понимаю, почему он такой, какой есть.

И это чертовски вдохновляет.

Внутреннее пламя во мне обостряется, меняет форму.

Сегодня утром Феникс мог меня убить. Сама мысль об этом должна была бы вселить ужас, но вместо этого она разжигает такой сильный огонь, что кажется, будто он вот-вот сломает мне рёбра.

Жизнь коротка. Слишком коротка, чтобы сдерживаться.

И тут меня настигает истина — резкая, чистая, неизбежная:

Я его люблю.

Не только за тело, хотя, чёрт возьми, оно несправедливо совершенное. Не только из-за одержимости или из-за того, как он смотрит на меня, будто я одновременно чудо и катастрофа. А за всё целиком. За опасность, за запутанное, почти нереальное прошлое, за безумную преданность, за ту мягкость, которую он пытается спрятать за шутками.

Признаться в этом даже мысленно кажется безрассудным, но уверенность оседает в груди, словно сталь, и я уже не могу её остановить.

Я люблю Лаки.

И я готова идти до конца.

Он приземляется с глухим стуком, безупречно завершая трюк, будто самый крутой мститель во всей команде. Его взгляд находит меня, и эта улыбка — та самая, что каждый раз лишает меня равновесия, — расцветает во всю ширь, будто во всём этом зале, полном людей, кричащих ему указания, существую только я.

Думаю, он даже не подозревает, что только что произошло у меня внутри.

Пламя не угасает, пока репетиция идёт своим чередом, напротив, разгорается ещё сильнее. Наблюдать, как он карабкается, переворачивается, рискует, властвует, — наблюдать, как он просто остаётся самим собой, — всё равно что смотреть, как кто-то поджигает всю мою жизнь и бросает мне вызов пройти сквозь пламя.

И я уже знаю, что пройду. Да чёрт возьми, я побегу.

Драматическая музыка обрывается, и это становится ясно, будто кто-то выкрикнул вслух: репетиция окончена. Команда начинает сворачиваться, голоса перекрывают друг друга, пока все собирают оборудование и спорят о тайминге. Лаки освобождается от полотен, спрыгивает на мат и направляется прямо ко мне, с этой своей нагловато-уверенной походкой, которая, по идее, должна быть запрещена законом.

— Ты ни разу не моргнула за всё время, — говорит он с кривой усмешкой, капли пота стекают по его подбородку.

Я поднимаюсь с кресла и подхожу к краю сцены. Лаки протягивает мне руку и одним рывком втаскивает меня к себе.

— Я всё это время проявляла колоссальную выдержку, — признаюсь я с ухмылкой. — Сейнт Шейд вживую, без маски, это тело…

Он обрывает меня, с рыком обхватывает за талию и притягивает к себе для поцелуя.

Поцелуй жаркий, беспорядочный, на вкус как соль и адреналин. Я теряюсь в нём, пока Марко не прочищает горло.

— Мы, вообще-то, ещё не освободили помещение, — сухо замечает он.

— Ведите себя прилично! — кричит Джуно, ухмыляясь, закидывает сумку на плечо и направляется к двери.

Тоби складывает ладони рупором у рта:

— Не делайте ничего такого, чего не сделал бы я!

— То есть вообще ничего, — тут же парирует Джуно, исчезая в коридоре.

Лаки, не отрываясь от меня, показывает им всем средний палец через моё плечо. Наконец он отстраняется, прижимается лбом к моему лбу и бормочет:

— Идиоты-вуайеристы.

Команда расходится, голоса отдаются эхом, люди прощаются. Дверь сцены закрывается, оставляя нас одних — только мы, полотна и гул пустого театра.

Лаки наклоняет голову, в глазах пляшут озорные искорки.

— Не против подождать пару минут, пока я быстро приму душ? Хочу тебе кое-что показать.

— Конечно, — отвечаю я, изо всех сил стараясь не представлять, как будет выглядеть это «кое-что».

Я — его добровольная пленница, когда он берёт меня за руку и ведёт по короткому коридору за репетиционной площадкой. Его ладонь тёплая, улыбка дёргается, будто он пытается сохранить секрет, но терпит сокрушительное поражение. Мы идём по тёмному коридору, пока не добираемся до гримёрки Лаки. Он исчезает в ванной на пять минут. Я коротаю время, отвечая на запросы о записях на сеансы.

Лаки выходит обратно, за ним клубится пар, на нём свежие репетиционные штаны Сейнт Шейда и майка без рукавов. Снова берёт меня за руку и ведёт дальше по коридору.

Останавливается у тяжёлой чёрной двери с кодовым замком. Быстро вводит код и распахивает дверь, словно открывает сокровище.

— Добро пожаловать в моё святилище, — произносит он с театральной интонацией.

Я переступаю порог и у меня перехватывает дыхание.

Это огромная круглая комната — метров десять в ширину и двенадцать в высоту. Стены от пола до потолка покрыты зеркалами, они охватывают всё пространство. Зеркала ловят каждое движение, каждый угол, дробя нас на десятки отражений. Даже потолок украшен панелями, которые отражают свет резкими осколками. От этого кружится голова, будто ты оказался внутри алмаза.

С балок свисают длинные полотна глубоких оттенков: алые, индиго, чёрные. Одни свободно висят, другие завязаны в сложные узлы. Верёвки, кольца и перекладины свисают, закреплённые на стальной сетке наверху. В воздухе витает слабый запах мела, пота, хвойного чистящего средства и металлический привкус остывающих сценических факелов. Казалось бы, это не должно пахнуть приятно, но в этом есть что-то… пьянящее, завораживающее.

Лаки подходит к стене и щёлкает выключателем. Люминесцентные лампы гаснут, погружая пространство в тень, а затем включается драматическое освещение. Синие и фиолетовые лучи скользят по зеркалам. Вся комната преображается: больше не похожа на алмаз, а становится мрачной, чувственной, почти священной в своей необычности.

Я усмехаюсь, скрещивая руки на груди:

— Ну конечно, у тебя тут атмосферное освещение. Не хватает только генератора дыма.

Улыбка Лаки становится хищной.

— О, я могу сбегать за ним, если хочешь.

Я качаю головой, но не могу сдержать улыбку.

— На самом деле здесь очень красиво. В этом месте есть что-то особенное. Оно словно… похоже на тебя.

Он кивает, и взгляд его становится глубже, когда он озирается вокруг. Здесь всё кажется очень личным. В этой комнате — просто Лаки. Никаких менеджеров, никаких хореографов. Это его святое место.

— Здесь я разбираю себя на части. Каждый недостаток, каждая ошибка. Зеркала не лгут, — он делает шаг к центру комнаты, и его отражение множится вокруг нас, пока не начинает казаться, будто весь мир заполнен им. — Но они также показывают мне правду. Каждый ракурс. Каждую слабость. Каждую победу.

Свет подчёркивает скулы, заставляет его зелёные глаза светиться почти нечеловеческим светом в зеркалах. Он словно калейдоскоп — десять Лаки, двадцать, все смотрят на меня, все улыбаются так, будто я — единственное, что удерживает его на земле.

Он усмехается и кивает мне.

— Иди сюда, — в глазах пляшут озорные искорки. — Теперь твоя очередь на полотнах.

Я ничего не понимаю в работе с полотнами. Но что-то в глазах Лаки, в его уверенности и том, как он ободряюще кивает, заставляет меня шагнуть вперёд.

— Просунь руки вот сюда, — инструктирует он, держа для меня петлю открытой. — А потом просто как бы сядь в неё.

Я делаю, как он говорит, точно следуя его указаниям. Это похоже на огромные качели. Сначала я продеваю руки обратно в петлю, а затем, с его помощью, привыкаю к покачиванию. Ноги отрываются от пола, и я начинаю раскачиваться вперёд-назад.

— Вот так, — говорит Лаки, и в его голосе столько восторга, столько искренней радости, что я невольно хихикаю. Я никогда не хихикала. Но рядом с Лаки… все правила отменяются.

Откидываюсь назад, вытягиваю ноги, раскачиваюсь сильнее. Высоко над нами полотна даже не издают ни звука, когда натягиваются на креплениях, свисающих с потолка. Я сильнее работаю ногами, набирая скорость. Почувствовав прилив смелости, осторожно отклоняюсь назад, держась за полотна и удерживая ноги в петле. Волосы развеваются вокруг меня, образуя веер, пока я раскачиваюсь.

Набравшись ещё больше смелости, я отпускаю полотна руками и вытягиваю их в стороны, продолжая раскачиваться, теперь я держусь только ногами.

— Чёрт возьми… — выдыхает Лаки. — Этот образ навсегда останется в моей памяти. Ни за что его не забуду.

— Так это тебя заводит, да? — поддразниваю я, вытягивая тело и добавляя в движения чуть больше артистизма.

Лаки лишь глухо рычит в ответ. Он хватается за короткий конец, свисающий с полотен. Я снова вцепляюсь в ткань, а он раскручивает меня по кругу — шире, быстрее, наращивая инерцию. Но вместо того чтобы отпустить, он ловко подтягивается на полотнах рядом со мной: пара лёгких движений — и вот он уже висит надо мной вверх ногами, словно проворная обезьянка.

— Пожалуй, этот вид нравится мне ещё больше, — с усмешкой говорит он, обвивая ногами полотно и удерживаясь одной рукой. Он смотрит на меня сверху вниз с такой глубиной во взгляде, что я могу описать это чувство лишь одним словом — преданность.

Я выпрямляюсь и протягиваю руку, хватая Лаки за рубашку на груди. Всё это время мой взгляд не отрывается от его губ — я подтягиваю его ближе, ещё ближе…

Наконец наши губы встречаются. Я воплощаю в жизнь мечту каждой девушки — поцелуй вверх ногами, прямо как в сцене с Человеком-пауком. Губы Лаки горячие, полные желания. Его язык нежно скользит по моей нижней губе. Я слегка прикусываю его губу. Моё дыхание смешивается с его, наши миры сливаются воедино — больше нет границ между нами.

Полотна постепенно замедляют вращение, кружатся всё медленнее и наконец замирают в центре этой невероятной зеркальной комнаты. Я целую Лаки так, будто от этого зависит вся моя жизнь. Будто он — последний глоток воздуха, который мне суждено вдохнуть.

И я понимаю это каждой клеточкой своего существа. И не в силах больше сдерживаться, произношу:

— Я люблю тебя, Лаки, — шепчу я, положив ладонь на его шею сбоку. Его пульс бьётся часто, неукротимо — словно несущийся на всех парах поезд.

На мгновение он просто застывает, глядя на меня. Словно мои слова ударили его в грудь и вышибли весь воздух из лёгких. Его губы приоткрываются, затем снова смыкаются, а зелёные глаза внимательно скользят по моему лицу, будто он ищет какой-то подвох.

А потом до него наконец доходит смысл сказанного.

Его тело замирает, улыбка сползает с лица, словно маска, упавшая на землю. Он медленно моргает — клянусь, мне кажется, будто его мир на мгновение теряет равновесие Лаки ловко переворачивается и встаёт на ноги, держится за полотна рядом с моими руками и чуть наклоняется ко мне.

— Скажи это снова, — шепчет он надломленным, почти испуганным голосом.

Я не колеблюсь ни секунды. Слова наполняют меня целиком, до краёв:

— Я люблю тебя, Лаки.

Это его ломает.

Он хватает меня так, будто тонет, а я — единственное, что держит его на плаву. Его губы обрушиваются на мои — отчаянно и жадно. Я вцепляюсь в его рубашку, притягиваю ближе и ближе, а потом просто обвиваю ногами его талию, чтобы между нами совсем не осталось пространства. Его поцелуй дикий, безудержный, но под ним чувствуется что-то трепетное, что-то настолько нежное, что у меня подкашиваются колени.

Когда он наконец отстраняется ровно настолько, чтобы сделать вдох, его лоб прижимается к моему, а грудь содрогается от смеха, в котором нет ни капли веселья:

— Ты меня уничтожила, Уиллоу. Полностью разрушила, — его ладони бережно обхватывают моё лицо, словно я хрупкая, будто стекло, хотя мы оба знаем, что это не так. Глаза его горят, а слова срываются с губ, словно клятва: — Я тоже тебя люблю. Чёрт возьми, я никогда не говорил ничего более искреннего. Я люблю тебя, Кошечка с Кинжалами.

У меня перехватывает дыхание. Не потому, что я сомневалась — он показывал мне это каждым диким взглядом, каждым безрассудным поцелуем, каждым опасным поступком, совершённым ради меня или вместе со мной. Но услышать эти слова вслух — всё равно что ощутить удар молнии.

Я улыбаюсь, не отрываясь от его губ, и отвечаю яростно и уверенно:

— Хорошо. Потому что ты от меня уже никогда не избавишься.

Он целует меня снова — на этот раз медленнее, будто старается запомнить ощущение этих слов между нами. И я вдруг понимаю: никогда в жизни не чувствовала себя в большей безопасности, чем сейчас, здесь, в этой зеркальной комнате, в объятиях Лаки, среди тысячи наших отражений.

Лаки целует меня так, будто умирает от голода. Но когда я пытаюсь подняться выше, прижаться ещё ближе, взять ещё больше, он с хриплым звуком отрывается от моих губ и прижимается лбом к моему лбу.

— Уиллоу, я не могу… — его дыхание прерывается. — Я клялся, что никогда не стану тебя торопить.

Но пока он произносит эти слова, в очередной раз доказывая, что он — лучший мужчина из всех, кого знает этот мир, я всё понимаю.

Та заминка внутри меня, страх, нерешительность?

Они исчезли.

Осталось только желание. Готовность. Любовь.

Я сжимаю кулаки на его рубашке, удерживая его. Сердце колотится, но впервые за много лет не от страха, а от желания. Чистого, бескомпромиссного, откровенного желания.

— Я готова, Лаки, — говорю я твёрдо и решительно. Черт, меня аж трясет от убежденности в своей правоте. — Всё изменилось. Всё иначе, ты — тот, кого я люблю каждой клеточкой своего тела. Я тебе доверяю, Лаки. Я знаю, что ты меня любишь. И теперь я хочу этого. Я хочу тебя. Всего. Прямо сейчас.

Его глаза вспыхивают так, словно я только что вручила ему целую вселенную.

— Уиллоу…

— Я серьёзно. — Мой взгляд не отрывается от его. Всё во мне наполнено спокойствием, уверенностью, такой, какой я никогда прежде не испытывала. — Я готова быть с тобой. Я хочу быть с тобой. Несколько недель назад я начала принимать противозачаточные. Я хотела быть готовой. И мне нужно, чтобы ты поверил мне. Я. Готова, — наклоняюсь ближе, наши губы разделяет лишь лёгкое дыхание. — И я хочу, чтобы ты направлял меня.

Он изучает меня ещё пять секунд. Я вижу в нём борьбу: он искренне имел в виду каждое слово, когда говорил, что даст мне задавать темп. Он готов был ждать сколько угодно. А я вот она — говорю ему, что готова.

И я вижу в его глазах тот миг, когда он мне верит.

Что-то в нём высвобождается, одновременно дикое и трепетное. Его ладони бережно обхватывают моё лицо, будто я хрупкая, но поцелуй пламенный, яростный, отчаянный.

— А теперь посмотри на меня, — хрипло произносит он, отстраняясь ровно настолько, чтобы я увидела его горящие зелёные глаза, словно у какого-то сверхъестественного существа. Он кладет руки мне на бедра и медленно разворачивает лицом к зеркалам. — Посмотри на нас. Посмотри, какая ты идеальная.

Его рука скользит по моему животу, от этого движения моя рубашка слегка приподнимается. Я пристально слежу за каждым его движением. Другая его рука скользит по моему предплечью, вызывая мурашки.

И это похоже на чудо. Впервые, когда ко мне прикасается мужчина, я не напрягаюсь. Я не чувствую стыда, унижения и удушающего страха.

Это просто он.

Это просто Лаки.

И все его проявления преданности и любви.

Его рука скользит по подолу моей рубашки. Он замирает, и в зеркале я вижу, как он ищет мой взгляд.

— Да? — спрашивает он с нежностью и предвкушением.

— Да, — выдыхаю я.

Его пальцы сжимают ткань, и он медленно приподнимает ее — так медленно, что я чувствую, как его костяшки касаются моих ребер. Моё отражение повторяет эти движения в десятках зеркал: десятки Уиллоу сбрасывают стыд и заменяют его огнём. Лаки не отрывает от меня взгляда, пока на мне остаётся лишь чёрный кружевной бюстгальтер. Его глаза опускаются ниже, и он издаёт низкий стон.

— Черт, ты потрясающая, — говорит он, словно это одновременно и проклятие, и молитва. — Посмотри на себя, Уиллоу. Посмотри, какая ты невероятная.

Я смотрю на себя в зеркало. Моя обнаженная кожа, раскрасневшаяся, освещена приглушенным светом, его руки крепко держат меня за талию. Я вижу сквозь кружево розоватые очертания своих сосков. Они твёрдые, возбуждённые. Я тяжело дышу, но это приятное, волнующее дыхание.

Я никогда раньше не смотрела на себя такими глазами. Не сломленная. Не запятнанная.

Желанная.

Он целует меня в бок шеи и шепчет, касаясь губами кожи.

— Скажи, что тебе нужно.

— Прикоснуться к тебе, — выдыхаю я. Признаться вслух в том, чего я хочу, — до ужаса страшно. Ведь я так давно ничего не хотела по-настоящему. Но сейчас хочу. Нет, я, чёрт возьми, нуждаюсь в этом.

Он разворачивает меня к себе, пристально смотрит сверху вниз, берёт за подбородок и удерживает мой взгляд.

— Сначала майка. Не торопись.

Я жду, что руки задрожат, но они не дрожат ни капли, когда я хватаюсь за край майки Лаки. С каждым сантиметром, на который я приподнимаю ткань, во рту скапливается слюна. Вот он — четырёхлистный клевер на нижней части его живота. Чёрт возьми. Вот пресс. Безупречные грудные мышцы. Он поднимает руки, помогая мне, и тянет за воротник сзади, когда майка доходит до макушки.

И вот наконец настаёт мой черёд.

— Я месяцами об этом фантазировала, — говорю я, на мгновение замирая, чтобы просто насладиться видом его обнажённого торса.

— Я твой, Кошечка, — произносит Лаки низким, уверенным голосом. — Покажи мне, о чём ты фантазировала.

О чёрт. Это разрешение. Это приглашение.

Мои ладони ложатся на его кожу. Он тёплый. Мягкий. И в то же время твёрдый как камень. Тело Лаки — нечто, чем я чертовски горжусь, хотя не приложила к его созданию ни малейших усилий. Я провожу руками выше, ощущая каждый изгиб, каждую линию. Одна ладонь скользит вниз, и я провожу большим пальцем по его татуировке.

Приседаю на корточки и, прежде чем дать себе ощутить неловкость или смущение, провожу языком по контуру тату. Слышу, как Лаки стонет; поднимаю взгляд, вижу, как он запрокидывает голову к потолку, закрывая глаза.

Я ехидно улыбаюсь.

Именно об этом я и мечтала. Ещё раз провожу языком по четырехлистному клеверу, а затем веду языком вверх по центру его живота. Лаки то ругается, то благословляет меня. Выпрямившись, я кусаю его за правый сосок.

— Черт возьми, Уиллоу, — выдыхает Лаки, его слова и дыхание прерывисты. Он смотрит на меня, его зрачки расширены.

Кажется, ему понравилось.

Он запускает пальцы в мои волосы, запрокидывает голову, страстно и глубоко целует. Его губы не отрываются от моих, руки продолжают двигаться. Он расстёгивает мои джинсы, а затем — медленно, невыносимо медленно — обхватывает руками мои ягодицы и стягивает штаны вниз. Они падают на пол, но руки Лаки остаются на моей заднице.

— До чего же идеально, — выдыхает он мне в губы. — Чувствуешь, как идеально ты подходишь моим рукам?

Я теряю дар речи и в ответ только киваю.

— Хочешь продолжить? — спрашивает Лаки хриплым, дрожащим голосом, проводя носом вдоль моей шеи.

Я снова киваю.

Лаки стягивает с себя штаны и отбрасывает их в сторону. Затем медленно опускается на колени. Его руки скользят по моим бокам, оставляя огненный след на коже. Он цепляет пальцем мой бюстгальтер спереди, и я слежу за каждым его движением, пока он стягивает его, обнажая мою левую грудь.

— Господи, как же ты идеальна, — повторяет Лаки, и каждый слог звучит как молитва. Он такой чертовски высокий, что даже стоя на коленях, он оказывается ровно на той высоте, чтобы наклониться вперед и втянуть мой сосок в рот. С моих губ срывается стон, и на этот раз моя собственная голова запрокидывается назад в экстазе. Мои пальцы зарываются в его волосы, пока он ласкает меня. Его язык скользит взад-вперед по соску, а затем он медленно, покусывая, спускается ниже.

— Да? — спрашивает он, и я буквально слышу, как он ухмыляется. Его пальцы замирают на застежке моего бюстгальтера.

— Да, — выдыхаю я.

Мой бюстгальтер тут же падает на пол. Лаки цепляется пальцами за мои стринги, стягивает их с бедер.

И вот я перед ним совершенно голая, а он стоит передо мной на коленях.

Смотрю поверх головы Лаки на наше отражение в зеркале. Я совершенно обнажена. Он находится полностью в моей власти, хотя именно он сейчас направляет меня.

Я не вижу здесь стыда. Не вижу принуждения. Не вижу манипуляций.

Я вижу любовь. Вижу жар. Вижу страсть. Своё будущее. И вижу мужчину, которого хочу.

— Посмотри, какая ты сильная, — говорит Лаки. Его руки ласково скользят по моим бёдрам, а он сам смотрит на меня снизу вверх с обожанием. — Посмотри, какие мы идеальные, Уиллоу Вейл.

— Скажи, что делать дальше, — выдыхаю я, глядя на него.

— Садись сюда, — тут же отвечает он, словно прокручивал этот момент в голове с той самой секунды, как мы вошли в эту потрясающую комнату. Он берет меня за руку и помогает сесть на полотно. Он разворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к его груди. Его толстый член через черные боксеры упирается в мои ягодицы, и мое сердце начинает биться чаще. Но не от страха. От предвкушения.

— Посмотри в зеркало, — шепчет он прямо мне на ухо. И я смотрю. А значит, вижу каждую секунду происходящего: Лаки кладёт руки на мои колени и медленно разводит их в стороны. — Расслабься для меня, Уиллоу. И смотри.

Чёрт возьми. Чёрт возьми…

Это я — широко раздвинувшая ноги перед зеркалом. Кажется, я в паре секунд от панической атаки: пульс отдаётся во всём теле. Я вижу, как раскрывается моя киска, когда он окончательно разводит мои ноги. Кожа блестит от возбуждения. Мельком смотрю на лицо Лаки и вижу страсть. Восхищение. Сосредоточенность.

Правая рука Лаки скользит с моего колена вверх по бедру. Его прикосновение мягкое, но обжигающее. Он обводит пальцами вокруг моего пупка. А затем начинает медленный, мучительный спуск прямо вниз.

Его пальцы скользят по моему клитору, и у меня перехватывает дыхание. Весь мой живот содрогается, ноги подрагивают. Лаки меняет позу и теперь водит указательным и средним пальцами по обе стороны от моего клитора.

С моих губ срывается проклятие.

— Идеально, Уиллоу, — говорит Лаки, снова поглаживая меня. — Посмотри, какая ты чертовски сексуальная. Посмотри, какая ты влажная.

— Для тебя, — стону я, запуская руку в его волосы. Я выгибаюсь, когда он снова начинает меня ласкать.

Он издаёт одобрительный звук и проводит рукой долго и мягко. Его глаза не отрываются от меня. Он проводит пальцами по моей промежности, а затем двигается дальше вниз. Скользит ими в мою влажную плоть, покрывая их смазкой. И я вскрикиваю от абсолютного наслаждения, когда он вводит в меня средний палец.

Святые угодники. Как же я всё время это упускала. Даже эта крошечная, незначительная ласка лучше всего, что было с тем мертвым придурком. То, что заставляет меня чувствовать Лаки… я даже не знала, что такое вообще возможно.

— Какая же ты такая мокрая, — выдыхает Лаки мне в ухо. — Так идеально сжимаешь мои пальцы. Чувствуешь?

— Да, — просто отвечаю я, сжимая его волосы сильнее, когда он погружает палец глубже, присоединяя к нему указательный. Моя спина снова выгибается, и его свободная рука ложится на мою грудь.

Еще лучше.

— Ты создана для меня, Уиллоу, — шепчет он, и теперь его большой палец скользит по моему клитору. — Посмотри, как мы подходим друг другу.

— Внутрь, — выдыхаю я. — Я хочу тебя. Внутри. Себя.

Лаки шевелится, и я слышу мягкий шелест ткани — он отбрасывает в сторону свои боксеры. Устраивается передо мной, и у меня есть ровно секунда, чтобы увидеть этот прекрасный, идеальный член. А затем он встает на колени между моих ног, и я чувствую жар его головки, когда он встаёт у моего входа.

— Сделай глубокий вдох для меня, — спокойно говорит он.

Я делаю.

И чувствую растяжение. Чувствую жжение. Чувствую каждый дюйм, когда Лаки наполняет меня собой. Когда он входит до конца, дыхание вырывается из меня порочным стоном.

— Вот так, Уиллоу, — говорит он с улыбкой, слегка выскальзывая. — У тебя так хорошо получается, — он снова входит внутрь.

Боже. Я не понимаю, как это влезает. Как внутри меня находится место для всего него. Больно ли? Да, немного. Прошла целых десять гребаных лет с тех пор, как у меня был секс. Но это не значит, что я не заботилась о своих потребностях, что не играла с собой одна.

Слава богу.

Потому что иначе я бы не смогла получить от этого столько удовольствия.

— Продолжай, — выдыхаю я, обвивая его ногами.

Он довольно мычит, снова выскальзывает и снова входит. Входит и выходит. Размеренно. Быстро. Медленно. Он наклоняется надо мной и снова берет один из моих сосков в рот. Сосет его. Сильно. Из меня вырывается дикий звук, и я даже не знаю, к какому виду его отнести. Животный? Одичалый?

— Хорошая девочка, — шепчет Лаки, прикасаясь губами к моей коже, перекидывает мою ногу себе на бедро и снова входит в меня. — Блять, хорошая девочка.

Мои пальцы впиваются в его грудь, словно хотят сплавить нас воедино. Каждый его дюйм — совершенство. Сейнт Шейд. Лаки. Равновесие между ними — фантазия, которую я даже не могла вообразить. Эта комната. Он голый. Это всё.

— Ты готова? — спрашивает он, глядя мне в глаза.

— Да, — отвечаю я, хотя сама не знаю, на что именно. С ним ответом всегда будет «да».

Он просовывает руку между нами, и я задыхаюсь, когда он прижимает палец к моему клитору. Он смазывает его моими соками, растирая.

И вот что он имел в виду.

Я чувствую, как что-то взлетает внутри меня. Импульс, когда я откидываю голову назад на маты под нами, не остановить. Лаки растирает меня в идеальном ритме. И я начинаю видеть звезды, когда он с силой толкает меня к краю.

— Вот так, кончай для меня, — рычит Лаки, ускоряясь.

И я взрываюсь.

Это вырывается из моего клитора, разбегается к пальцам ног, к соскам, по всей коже головы. Лучшее ощущение, которое я когда-либо испытывала, полностью захватывает контроль над моим телом, когда я разлетаюсь на куски. Из меня вырывается крик — что-то божественное и темное. Дыхание перехватывает, и, может быть, удушье — не такой уж плохой исход. Но когда на меня обрушивается очередная волна, я с жадностью хватаю ртом воздух.

Лаки толкается в меня еще сильнее, и боевой клич, которым могли бы гордиться его предки, разносится по всей зеркальной комнате.

Когда оргазм утихает, Лаки опускается ниже и ложится на меня. Но это такая приятная тяжесть. Я обнимаю его и крепко прижимаю к себе.

Мы молчим десять секунд, наши сердца бьются в унисон.

— Ты в порядке? — наконец спрашивает он слегка взволнованным голосом.

Я смеюсь. Смех нарастает, пока я не начинаю дрожать под ним и его член выскальзывает из меня. Чёрт.

— Я в восторге, Лаки. О боже…

Я притягиваю его лицо к себе и целую так, будто люблю и жажду его всем сердцем, потому что, чёрт возьми, так и есть.

Он ухмыляется так, словно умер и попал в Вальхаллу.

— Я всегда любил эту комнату. Теперь я буду называть её своим чёртовым храмом. То, что мы только что сделали, — святее некуда.

— Согласна, — говорю я, тоже ухмыляясь как безумная.

Лаки переворачивается, притягивая меня к себе. Я кладу голову ему на грудь, а он смотрит на меня сверху вниз.

— Я люблю тебя, Уиллоу. Ты сейчас подумаешь, что я ещё больший одержимый сталкер, чем казалась раньше, но я буду говорить это так часто, ведь ты сама приоткрыла эту дверь.

Кто я? Я не из тех женщин, кто так много улыбается, так часто краснеет, кто готов терпеть столько сентиментальности. Но сейчас я с удовольствием принимаю всё это.

— Думаю, это называется обожанием, и, поверь мне, я не против поклонения.

— Хорошо, что я выбрал имя Сейнт Шейд, — говорит он, покусывая моё ухо.

Я смеюсь и отстраняюсь, в этот момент мой телефон вибрирует на полу, там, где он упал вместе с джинсами.

Я узнаю звук этого уведомления. У меня клиенты.

Стону и прижимаюсь к нему, слегка проводя ногтями по его рёбрам.

— Мне нужно идти играть в ведьму. Люди ждут ответов, изменяет ли им их парень.

Лаки приглушённо смеётся мне в волосы.

— Спойлер: да. Если им пришлось это спрашивать, ответ всегда «да».

Я вздыхаю, к сожалению, он прав. Но поднимаюсь на ноги и начинаю одеваться. Неохотно. Лаки тоже одевается, он не отрывает от меня взгляда всё это время. На моём белье остались следы его спермы, и мне это чертовски нравится.

— Уиллоу, — говорит он, беря меня за руку и ведя по коридору. — Спасибо. За то, что доверилась мне.

Мы останавливаемся у самой двери, за которой ждёт остальной мир. Я поднимаю руку, провожу костяшками пальцев по его челюсти.

— Спасибо за терпение. И за эту комнату. Думаю, она открыла во мне наклонность, о существовании которой я даже не подозревала.

Он фыркает от смеха, и это помогает немного развеять серьезность момента.

— Кто бы мог подумать, Уиллоу Вейл любит игры с зеркалом, да ещё когда ей подсказывают, что делать.

— Да, — отвечаю я, открывая дверь. — Очень, очень люблю. Ты много болтаешь, но больше всего мне нравится, когда ты снимаешь с меня одежду.

— Чёрт возьми, а внутри-то ты та ещё штучка, — говорит Лаки с безумной ухмылкой, пока мы делаем несколько шагов к обочине. Вокруг нас гудит Лас-Вегас, тёплый ветер развевает мои волосы, когда мы останавливаемся на тротуаре. Его взгляд снова обращается ко мне — теперь он мягче, более интимный.

— Всё как-то иначе, — шепчу я, ощущая всю тяжесть этого момента. — Сама жизнь. Сейчас всё не так, как было сегодня утром.

Он берёт моё лицо в ладони, большим пальцем проводит по скуле.

— Потому что так и есть.

Сейчас поцелуй совсем не похож на дикую страсть, что была раньше. Он нежный. Спокойный. Такой поцелуй, который скрепляет что-то большее, что-то меняющее жизнь. Я чувствую это каждой клеточкой, теперь есть «до» этого дня и «после».

Я отступаю назад, заставляя себя отстраниться, улыбаюсь, хотя в груди щемит.

— Увидимся позже, мой парень.

Его улыбка становится дикой.

— Увидимся вечером, моя девушка.